Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

монастырь прозрачный воздух и свет. Над воротами, бледная, голубая и
розовая, светилась Троица. Голубые ангелы безмолвно запрещали, требуя от
входящего им одним ведомого знака. Входящий осенял себя крестным знамением,
троекратно, после каждого преклоняя голову, на которую ангелы набрасывали
незримый покров. Человек преображался, становился воздушней, прозрачней.
Белосельцев, повторяя движения худощавой, в долгополой юбке женщины,
осенил себя крестом. Почувствовал, как осыпался, опал с него поверхностный,
разноперый слой переживаний, рассеянных мыслей, мерцающих ощущений, и душа
вдруг выросла и заострилась, как бутон, в котором плотно, сочно стиснулись
лепестки еще невидимого цветка.
"Господи, спаси и сохрани!" - повторил он сладкие слова, которые
множество раз повторял в счастливые и худые минуты, в мгновения смертельной
опасности, в ожидании взрыва и выстрела, в остром чувстве совершенного греха
и проступка, в последние секунды между явью и сном, отпуская от себя
прожитый день. "Спаси и помилуй"! - повторил он, чувствуя, как губам хорошо
и сладостно от произносимых слов.
Местом, которое указал келейник иеромонаха, где должен был поджидать его
Белосельцев, было подножие колокольни, стройно взлетающей вверх, ярус за
ярусом, словно огромное, нежно-зеленое дерево с золотой вершиной. В
колокольне, под самым солнцем, были часы. До встречи еще оставалось время. И
пользуясь этим, Белосельцев обратился к Троицкому собору, в котором
укрывалась рака Святого.
Белокаменный собор был цвета домотканого холста, с нежным узорным
пояском, круглыми, как белые печеные хлебы, абсидами, одинокой золотой
головой, делавшей его похожим на человека в шлеме, в белых, вольно спадавших
одеждах. Это человекоподобное диво смотрело на него спокойными золотыми
глазами. Он поклонился собору и вместе с ним золотоголовому в белых ризах
существу, и невидимой усыпальнице Преподобного, и хранимой в соборе
рублевской "Троице", и Андрею Рублеву, и Дмитрию Донскому, и бессчетным, как
духи, богомольцам, прозрачно и невесомо, подобно птицам, парившим над
кровлей собора. Перекрестился и ступил внутрь.
В соборе царил коричневый, бархатный сумрак, в котором глаза не сразу
различали тусклые фрески на столпах и на стенах, едва окрашенные, потемнелые
иконы, притихших вдоль стен богомольцев. Эта темнота и коричневый сумрак
были таинственно-волшебные и чарующие, как сумрак праздничной новогодней
ночи, с мерцаниями, тихими огнями, сладостными предчувствиями, детскими
наивными ожиданиями чуда. Нечто серебряное, торжественное и ветвистое,
окруженное лампадами, пылающими свечами, напоминало убранство новогодней
елки. Располагалось в углу, у алтаря, источая чуть слышные волны тепла и
прозрачного света. То была серебряная рака Святого, узорный ларец, в котором
покоились нетленные мощи. Витые колонны с шатром были увешаны алыми,
зелеными, золотыми лампадами, которые, словно тихие цветы, отражались в
серебре. Смиренный монах перед ракой читал акафист Преподобному Сергию.
Женский хор, невидимый, словно поднятый к высоким куполам, тонкими чистыми
голосами сопровождал службу. Через храм к раке, как по извилистой тропке,
тянулась вереница людей. Подходили под лампады, припадали губами к стопам и
лицу Преподобного, отходили, растворясь в коричневой тьме. Белосельцев встал
в отдалении и весь отдался терпеливому ожиданию, не смея торопить
предстоящее чудо. Время тянулось, свивалось в повители, в серебряные
завитки, в нити женских голосов, в рокочущие переливы монашеского чтения. И
было сладко, и тревожно, и чудно, и душа, присмирев, не звала, не вопрошала,
а терпеливо ждала, когда ее позовут и спросят, и она ответит, что любит.
Ему вдруг захотелось встать на колени. Тихонько, чтобы не заметили его
побуждения, таясь в темноте, он опустился на прохладный каменный пол. И тут
же почувствовал, как изменилось все вокруг. Он стал меньше стоящей рядом
поникшей старухи, меньше костлявого бородатого старика в поношенном пиджаке,
стал вровень с маленькой черноглазой девочкой, печально склонившей бледное
личико. И это умаление было сладостным, слагало с него бремя гордыни,
превосходства, неуемного дерзания. Он стал слабее, беззащитнее. Фрески на
столпах, иконы в окладах взлетели ввысь, и в высоком куполе, где тонко
горело оконце, обнаружился прекрасный и суровый лик, взиравший на него,
преклонившего колени. Чувство приближения радости, медленно подступавшей
благодати переполняло его. Боясь спугнуть это чувство, он был открыт для
теплых, неслышных дуновений, которые вот-вот коснутся его лба и груди.
Растворяя свое сердце, ожидая благодатной теплоты, он стал молиться.
Бессловесно, ни о чем не прося, а лишь поминая ушедших, любимых и близких,
одним поминанием желая им блага. Так, вызывая из прошлого их образы, он
представил маму и бабушку, своего погибшего отца, дядюшек и тетушек, всю
исчезнувшую далекую родню, бережно извлекая из сердца, помещая в сумрак
храма, среди нарисованных ангелов, святых и пророков. Он вспомнил своих
боевых товарищей, тех, которых потерял на войне и которые канули в
водоворотах смутного времени. Вспомнил афганца Саида Исмаила, с которым
летели в осажденный Кандагар.
Вспомнил кампучийца Сом Кыта, с которым сидели под голубой туманной
луной. Сандиниста Сесара Кортеса, с которым пробирались в болотах



Пуэрто-Кабесас. Мозамбикского разведчика Соломао, с кем плыли по желтой реке
Лимпопо.
Намибийского учителя Питера, с которым мчались по трансафриканскому
шоссе. Воспоминание о них должно было ускорить приход благодати, как отклик
на его благоговейную к ним любовь. Но благодать не являлась. Так назревший
бутон, хранящий в себе цветок, не в силах раскрыться, напрягая лепестками
сдерживающую их оболочку.
Это печалило, изумляло. Узорная рака, где покоились мощи, не источала
желанного отклика, не высылала навстречу невидимую чудотворную силу. И желая
уловить ее, поймать ее в самой серебряной усыпальнице, Белосельцев поднялся
с колен, встал в медленную, колеблемую вереницу, шаг за шагом приближающуюся
к раке. Монах монотонно читал акафист. Хор негромко и сладостно пел.
Чеканная риза старца отливала туманной белизной. Белосельцев нес к раке свое
просветленное ожидание, как несут наполненную до краев чашу. Но в чаше была
едва заметная трещина, и его благостное светлое чувство вытекало. Он сжимал
чашу пальцами, стараясь удержать чудную влагу, но светлые капли одна за
одной протекали сквозь пальцы, и чаша мелела. Он горевал, взывал к самым
потаенным глубинам сердца, где притаился глубинный ключ смирения и любви. Но
ключ оставался под спудом. Бутон, готовый расцвести, уменьшался, пропадал,
терял в своей глубине цветок. И это удаление благодати ощущалось им как
боль.
Он подошел к раке, дождавшись, пока стоящая перед ним женщина наклонила к
застекленному серебру большие, полные слез глаза и страстно, истово припала
выцветшими губами сначала к стопам, потом к груди, а затем к невидимому лику
Святого. Отошла, сгибаясь в гибких поклонах. Белосельцев, повторяя ее
поцелуи, коснулся затуманенного стекла, которое оставалось прохладным,
бездушным, не откликнулось на его поцелуи. Опечаленный, отвергнутый, отошел
в глубину храма, издалека наблюдая, как недвижно, словно вмороженные в
темный лед ягоды, горят разноцветные лампады. Благодать не исходила от раки,
словно усыпальница была пуста. Старец ушел из нее. Поднялся, невидимый, и,
опираясь на посох, растворился в окрестных борах.
Келейник отца Паисия поджидал его у подножия колокольни.
- Батюшке с утра было худо. Думали, Богу душу отдаст, но к обеду
полегчало. Велел звать вас, - келейник с белым, словно не ведающим солнца,
лицом не смотрел на Белосельцева выцветшими нежно-голубыми глазами, опускал
их в землю. Легким мановением руки пригласил за собой, заволновал подолом
серенькой рясы.
Они ушли от монастырских соборов в глубину переходов и стен, где,
розовые, обветшалые, располагались братские кельи. По дощатой галерее, по
выщербленным полам, мимо прикрытых, одинаковых дверей проследовали в глубину
помещения. Келейник без стука отворил деревянную дверь, из-за которой
пахнуло больницей, старостью, теплым воском и чем-то еще, напоминавшим запах
старинных сундуков, из которых после смерти хозяина извлекают лежалую
рухлядь.
Старец лежал на подушках, утонул, как в мягком гнезде, выглядывая сухим
остроносым лицом. Его белая легкая борода шевелилась от дыхания. На животе
были сложены костлявые пятерни. Глазки, спрятанные в тенистые впадины,
влажно мерцали, нацелились на вошедшего Белосельцева. Тот поклонился, сел на
подставленный келейником стул. Неподробно, вскользь осмотрел келью. В одно
окно, узкая, с крестовидным сводом, она вся была увешана и уставлена
образами, подсвечниками, наполнена огоньками горящих свечей. Под лампадами,
напоминавшими разноцветные светила, лежал иеромонах и молчал. Пристально
смотрел, вздымая пепельно-белую бороду. Белосельцев не решался начать
разговор, тоже молчал, окруженный разноцветными иконами. Так они сидели
минуту, другую.
Белосельцеву казалось, монах проницает его потаенную суть, угадывает
мысли. Прочитывает их строка за строкой, приближая к остроносому лицу
раскрытую книгу его, Белосельцева, жизни.
- Пришел спросить, как жить дальше? Что станет с Россией? Как тебе в ней
быть и как побороть нерусь и нехристь? - Голос монаха был надтреснут, и в
нем дребезжали печальные звуки расщепленной длинной лучины. - Много
скитался, много искал, да не нашел. Теперь ко мне явился, думаешь, я укажу.
А я тебе скажу не в утешение, а в огорчение. Не ты один горюешь. Гляди,
кругом тебя образа плачут. - Он медленно повел глазами, выглядывая из темных
вмятин, и было видно, что движение глаз причиняет ему страдание.
Белосельцев проследил его взгляд, остановился на выпуклом коричневом
Спасе, чьи волосы были расчесаны на прямой пробор, маленькие губы,
окруженные русыми волосами, были похожи на лиловые лепестки, и с изумлением
заметил - в подглазье, в коричневых ободах, из которых глядело огромное
строго-печальное око, сочилась смолка. Блестела липкой струйкой, словно из
слезной жел"зки. Повисла золотистой каплей.
- Последние православные уходят с Руси, оттого иконы плачут. Малая
горстка осталась. Немного по монастырям задержались, кое-где по скитам. В
миру совсем нету. Благодать оставляет Россию, оттого мироточат?
Белосельцев осматривал иконы. Знамение Богородицы напоминало произведение


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 [ 64 ] 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85 86 87 88 89 90 91 92
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Лукин Евгений - Чичероне
Лукин Евгений
Чичероне


Зыков Виталий - Конклав бессмертных. В краю далеком
Зыков Виталий
Конклав бессмертных. В краю далеком


Сертаков Виталий - Дети сумерек
Сертаков Виталий
Дети сумерек


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека