Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

вспыхнула жизнь, но рифма сама отпала. Благодарю тебя, Россия, за чистый
и... второе прилагательное я не успел разглядеть при вспышке -- а жаль.
Счастливый? Бессонный? Крылатый? За чистый и крылатый дар. Икры. Латы.
Откуда этот римлянин? Нет, нет, всг улетело, я не успел удержать.
Он купил пирожков (один с мясом, другой с капустой, третий с сагой,
четвертый с рисом, пятый... на пятый не хватило) в русской кухмистерской,
представлявшей из себя как бы кунсткамеру отечественной гастрономии, и скоро
справился с ними, сидя на сырой скамье в сквере.
Дождь полил шибче, точно кто-то вдруг наклонил небо. Пришлось укрыться
в круглом киоске у трамвайной остановки. Там, на лавке, двое с портфелями
обсуждали сделку, да с такими диалектическими подробностями, что сущность
товара пропадала, как при беглом чтении теряешь обозначенный лишь заглавной
буквой предмет брокгаузовской статьи. Тряся стриженными волосами, вошла
девушка с маленьким, сопящим, похожим на жабу бульдогом. А странно --
"отчизна" и "признан", опять вместе, и там, что-то упорно звенит. Не
соблазнюсь.
Ливень перестал. Страшно просто, без всякого пафоса или штук зажглись
все фонари. Он решил, что уже можно -- с расчетом придти в рифму к девяти --
отправиться к Чернышевским. Как пьяных, что-то его охраняло, когда он в
таком настроении переходил улицы. В мокром луче фонаря работал на месте
автомобиль: капли на кожухе все до одной дрожали. Кто мог написать? Федору
Константиновичу никак не удавалось выбрать. Этот был добросовестен, но
бездарен; тот -- бесчестен, а даровит; третий писал только о прозе;
четвертый -- только о друзьях; пятый... и воображению Федора Константиновича
представился этот пятый: человек его возраста, даже, кажется, на год моложе,
напечатавший за те-же годы, в тех-же эмигрантских изданиях не больше его
(тут стихи, там статью), но который, каким-то непонятным образом, едва ли не
с физиологической естественностью некой эманации, исподволь оделся облаком
неуловимой славы, так что имя его произносилось -- не то, чтоб особенно
часто, но совершенно иначе, чем все прочие молодые имена; человек, каждую
новую строчку которого он, презирая себя, брезгливо, поспешно и жадно
поглощал в уголку, стараясь самым действием чтения истребить в ней чудо --
после чего дня два не мог отделаться ни от прочитанного, ни от чувства
своего бессилия и тайной боли, словно в борьбе с другим поранил собственную
сокровенную частицу; одинокий, неприятный, близорукий человек, с какой-то
неправильностью во взаимном положении лопаток. Но я всг прощу, если это ты.
Ему казалось, что он сдерживает шаг до шляния, однако попадавшиеся по
пути часы (боковые исчадия часовых лавок) шли еще медленнее, и когда у самой
цели он одним махом настиг Любовь Марковну, шедшую туда же, он понял, что во
весь путь нетерпение несло его, как на движущихся ступеньках, превращающих и
стоячего в скорохода.
Почему, если уж носила пенснэ эта пожилая, рыхлая, никем не любимая
женщина, то всг-таки подкрашивала глаза? Стекла преувеличивали дрожь и
грубость кустарной росписи, и от этого ее невиннейший взгляд получался до
того двусмысленным, что нельзя было от него оторваться: гипноз ошибки. Да и
вообще, едва ли не всг в ней было основано на недоразумении, -- и как знать,
не было ли это даже формой умопомешательства, когда она думала, что
по-немецки говорит, как немка, что Гольсуорти крупный писатель, или что
Георгий Иванович Васильев патологически неравнодушен к ней? Она была одной
из вернейших посетительниц литературных посиделок, которые Чернышевские в
союзе с Васильевым, толстым, старым журналистом, устраивали дважды в месяц
по субботам; сегодня был только вторник; и Любовь Марковна еще жила
впечатлениями прошлой субботы, щедро ими делясь. Роковым образом мужчины в
ее обществе становились рассеянными невежами. Федор Константинович сам это
чувствовал, но к счастью до дверей оставалось всего несколько шагов, и там
уже ждала с ключами горничная Чернышевских, высланная, собственно, навстречу
Васильеву, у которого была весьма редкая болезнь сердечных клапанов, -- он
даже сделал ее своей побочной специальностью и, случалось, приходил к
знакомым с анатомической моделью сердца и всг очень ясно и любовно
демонстрировал. "А нам лифта не нужно", -- сказала Любовь Марковна, -- и
пошла наверх, сильно топая, но как-то особенно плавно и бесшумно поворачивая
на площадках; Федору Константиновичу приходилось подниматься сзади нее
замедленными зигзагами, как иногда видишь: прерывчато идет пес, пропуская
голову то справа, то слева от каблука хозяина.
Им отворила сама Александра Яковлевна, и, не успел он заметить
неожиданное выражение ее лица (точно она не одобряла чего-то или хотела
быстро что-то предотвратить), как в переднюю, на коротких, жирных ножках,
выскочил опрометью ее муж, тряся на бегу газетой.
"Вот, -- крикнул он, бешено дергая вниз углом рта (тик после смерти
сына), -- вот, смотрите!"
"Я, -- заметила Чернышевская, -- ожидала от него более тонких шуток,
когда за него выходила".
Федор Константинович с удивлением увидел, что газета немецкая, и
неуверенно ее взял.
"Дату! -- крикнул Александр Яковлевич. -- Смотрите же на дату, молодой



человек!"
"Вижу, -- сказал Федор Константинович со вздохом, -- и почему-то газету
сложил. -- Главное, я отлично помнил!"
Александр Яковлевич свирепо захохотал.
"Не сердитесь на него, пожалуйста, -- с ленивой скорбью произнесла
Александра Яковлевна, слегка балансируя бедрами и мягко беря молодого
человека за кисть.
Любовь Марковна, защелкнув сумку, поплыла в гостиную.
Это была очень небольшая, пошловато обставленная, дурно освещенная
комната с застрявшей тенью в углу и пыльной вазой танагра на недосягаемой
полке, и когда наконец прибыл последний гость, и Александра Яковлевна,
ставшая на минуту -- как это обычно бывает -- замечательно похожа на свой же
(синий с бликом) чайник, начала разливать чай, теснота помещения
претворилась в подобие какого-то трогательно уездного уюта. На диване, среди
подушек -- всг неаппетитных, заспанных цветов -- подле шелковой куклы с
бескостными ногами ангела и персидским разрезом очей, которую оба сидящих
поочередно мяли, удобно расположились: огромный, бородатый, в довоенных
носках со стрелками, Васильев и худенькая, очаровательно дохлая, с розовыми
веками барышня -- в общем вроде белой мыши; ее звали Тамара (что лучше
пристало бы кукле), а фамилия смахивала на один из тех немецких горных
ландшафтов, которые висят у рамочников. Около книжной полки сидел Федор
Константинович и, хотя в горле стоял кубик, старался казаться в духе.
Инженер Керн, близко знавший покойного Александра Блока, извлекал из
продолговатой коробки, с клейким шорохом, финик. Внимательно осмотрев
кондитерские пирожные на большой тарелке с плохо нарисованным шмелем, Любовь
Марковна, вдруг скомкав выбор, взяла тот сорт, на котором непременно бывает
след неизвестного пальца -- пышку. Хозяин рассказывал старинную
первоапрельскую проделку медика первокурсника в Киеве... Но самым интересным
из присутствующих был сидевший поодаль, сбоку от письменного стола, и не
принимавший участия в общем разговоре, за которым, однако, с тихим вниманием
следил, юноша... чем-то действительно напоминавший Федора Константиновича:
он напоминал его не чертами лица, которые сейчас было трудно рассмотреть, но
тональностью всего облика, -- серовато русым оттенком круглой головы,
которая была коротко острижена (что по правилам поздней петербургской
романтики шло поэту лучше, чем лохмы), прозрачностью больших, нежных, слегка
оттопыренных ушей, тонкостью шеи с тенью выемки у затылка. Он сидел в такой
же позе, в какой сиживал и Федор Константинович, -- немножко опустив голову,
скрестив ноги и не столько скрестив, сколько поджав руки, словно зяб, так
что покой тела скорее выражался острыми уступами (колено, локти, щуплое
плечо) и сжатостью всех членов, нежели тем обычным смягчением очерка,
которое бывает, когда человек отдыхает и слушает. Тень двух томов, стоявших
на столе, изображала обшлаг и угол лацкана, а тень тома третьего,
склонившегося к другим, могла сойти за галстук. Он был лет на пять моложе
Федора Константиновича и, что касается самого лица, то, судя по снимкам на
стенах комнаты и в соседней спальне (на столике, между плачущими по ночам
постелями), сходства, может быть, и не существовало вовсе, ежели не считать
известной его удлиненности при развитости лобных костей, да темной глубины
глазниц -- паскальевой, по определению физиогномистов, -- да еще, пожалуй, в
широких бровях намечалось что-то общее... но нет, дело было не в простом
сходстве, а в одинаковости духовной породы двух нескладных по-разному,
угловато-чувствительных людей. Он сидел, этот юноша, не поднимая глаз, с
чуть лукавой чертой у губ, скромно и не очень удобно, на стуле, вдоль
сидения которого блестели медные кнопки, слева от заваленного словарями
стола, и, -- как бы теряя равновесие, с судорожным усилием, Александр
Яковлевич снова отрывал взгляд от него, продолжая рассказывать всг то
молодецки смешное, чем обычно прикрывал свою болезнь.
"А отзывы всг равно будут" -- сказал он Федору Константиновичу,
непроизвольно подмигивая, -- "уж будьте покойны, угорьки из вас повыжмут".
"Кстати, -- спросила Александра Яковлевна, -- что это такое "вилы в
аллее", -- там, где велосипед?"
Федор Константинович скорее жестами, чем словами, показал: знаете, --
когда учишься ездить и страшно виляешь.
"Сомнительное выражение", -- заметил Васильев.
"Мне больше всего понравилось о детских болезнях, да, -- сказала
Александра Яковлевна, кивнув самой себе, -- это хорошо: рождественская
скарлатина и пасхальный дифтерит".
"Почему не наоборот?" -- полюбопытствовала Тамара.
Господи, как он любил стихи! Стеклянный шкапчик в спальне был полон его
книг: Гумилев и Эредиа, Блок и Рильке, -- и сколько он знал наизусть! А
тетради... Нужно будет когда-нибудь решиться и всг просмотреть. Она это
может, а я не могу. Как это странно случается, что со дня на день
откладываешь. Разве, казалось бы, не наслаждение, -- единственное, горькое
наслаждение, -- перебирать имущество мертвого, а оно однако так и остается
лежать нетронутым (спасительная лень души?); немыслимо, чтобы чужой
дотронулся до него, но какое облегчение, если бы нечаянный пожар уничтожил


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 [ 7 ] 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Сертаков Виталий - Братство креста
Сертаков Виталий
Братство креста


Браун Дэн - Цифровая крепость
Браун Дэн
Цифровая крепость


Головачев Василий - Мечи мира
Головачев Василий
Мечи мира


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека