Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

пальбы), он некоторое время стоял, мигая и улыбаясь. Увы, его наружность не
понравилась дамам, жадно ждавшим трибуна, -- портретов которого было не
достать. Неинтересное, дескать, лицо, прическа а ля мужик, и почему-то не
фрак, а жакетка с тесьмой и ужасный галстук -- "катастрофа красок" (Рыжкова,
"Записки шестидесятницы"). Кроме того, он как-то не подготовился,
ораторствовать ему было внове, и, стараясь скрыть ажитацию, он взял
разговорный тон, который его друзьям показался слишком скромным, а
недоброжелателям -- слишком развязным. Он сначала поговорил о своем
портфеле, из которого вынул тетрадь, объясняя, что его замечательнейшая
часть -- замок с зубчатым колесиком: "Вот-с, извольте видеть, оно
повертывается, и портфель заперт, а если хотите запереть еще безусловнее,
оно повертывается другим манером и тогда снимается и кладется в карман, а на
том месте, где оно было, на пластинке, вырезаны арабески: очень, очень
мило". Затем, тонким, назидательным голосом, он принялся читать всем
знакомую добролюбовскую статью, но вдруг оборвал и (как в авторских
отклонениях в "Что делать?"), обращаясь с публикой за панибрата, стал
чрезвычайно подробно объяснять, что Добролюбовым он де не руководил; при
этом не переставая играл часовой цепочкой, -- это влепилось в память всех
мемуаристов и тогда же послужило темой журнальным зубоскалам; но, как
подумаешь, он быть может потому часы теребил, что свободного времени у него
и впрямь оставалось немного (всего четыре месяца!). Его тон, "неглиже с
отвагой", как говорили в семинарии, и полное отсутствие революционных
намеков публику покоробили; он не имел никакого успеха, между тем как
Павлова чуть ли не качали. Николадзе замечает, что тотчас по высылке Павлова
друзья поняли и оценили осторожность Чернышевского; сам то он --
впоследствии, в своей сибирской пустыне, где только в бреду ему иногда
являлась живая и жадная аудитория, -- пронзительно жалел о вялости, о
фиаско, пеняя на себя, что не ухватился за тот единственный случай (раз всг
равно был обречен на гибель!) и с кафедры в зале Руадзе не сказал железной и
жгучей речи, той самой речи, которую герой его романа собирался, верно,
сказать, когда, по возвращении на волю, сел в пролетку и крикнул: "В
Пассаж!"
А события шибко пошли той ветреной весной. Пожары! И вдруг, -- на этом
оранжево-черном фоне -- видение: бегом, держась за шляпу, несется
Достоевский: куда?
Духов день (28 мая 1862 г.), дует сильный ветер; пожар начался на
Лиговке, а затем мазурики подожгли Апраксин Двор. Бежит Достоевский, мчатся
пожарные, "и на окнах аптек в разноцветных шарах вверх ногами на миг
отразились". А там, густой дым повалил через Фонтанку по направлению к
Чернышеву переулку, откуда вскоре поднялся новый черный столб... Между тем
Достоевский прибежал. Прибежал к сердцу черноты, к Чернышевскому, и стал
истерически его умолять приостановить всг это. Тут занятны два момента: вера
в адское могущество Николая Гавриловича и слухи о том, что поджоги велись по
тому самому плану, который был составлен еще в 1849 году петрашевцами.
Агенты, тоже не без мистического ужаса, доносили, что ночью в разгаре
бедствия "слышался смех из окна Чернышевского". Полиция наделяла его
дьявольской изворотливостью и во всяком его действии чуяла подвох. Семья
Николая Гавриловича уехала на лето в Павловск, и вот, через несколько дней
после пожаров, а именно 10 июня (сумерки, комары, музыка), некто Любецкий,
адъютант образцового лейб-гвардии уланского полка, лихой малый, "с фамильей
как поцелуй", при выходе "из вокзала" заметил двух дам, резвившихся как
шалые, и, по сердечной простоте приняв их за молоденьких камелий, "произвел
попытку поймать обеих за талии". Бывшие при них четыре студента окружили его
и угрожая ему мщением, объявили, что одна из дам -- жена литератора
Чернышевского, а другая -- ее сестра. Что же, по мнению полиции, делает муж?
Он домогается отдать дело на суд общества офицеров, -- не из соображений
чести, а лишь для того, чтобы под рукой достигнуть сближения офицеров со
студентами. 5 июля ему пришлось по поводу своей жалобы побывать в третьем
отделении. Потапов, начальник оного, отклонил его домогательство, сказав,
что, по его сведениям, улан готов извиниться. Тогда Чернышевский сухо
отказался от всяких притязаний и, переменив разговор, спросил: "Скажите, --
вот я третьего дня отправил семью в Саратов, и сам собираюсь туда на отдых
("Современник" уже был закрыт) ; но если мне нужно будет увезти жену
заграницу, на воды, -- она, видите ли страдает нервическими болями, -- могу
ли выехать беспрепятственно?" "Разумеется, можете", -- добродушно ответил
Потапов; а через два дня произошел арест.
Всему этому предшествовало вот какое событие: в Лондоне открылась
всемирная выставка (девятнадцатый век необыкновенно любил выставлять свои
богатства, пышное и безвкусное приданое, которое нынешний промотал); туда
съехались туристы и негоцианты, корреспонденты и соглядатаи; как-то на
громадном банкете, Герцен, в припадке беспечности, у всех на глазах передал
собиравшемуся в Россию Ветошникову письмо, в котором, между прочим (письмо
было, собственно, от Огарева), просил Серно-Соловьевича обратить внимание
Чернышевского на сделанное в "Колоколе" объявление о готовности печатать
"Современник" заграницей. Не успела легкая нога передатчика коснуться



русских песков, как он был схвачен.
Чернышевский жил тогда близ Владимирской церкви (позднее астраханские
его адреса тоже определялись близостью к тому или другому храму) в доме
Есауловой, где до него, покуда не вышел в министры, жил Муравьев, --
изображенный им с таким беспомощным отвращением в "Прологе". 7 июля, у него
сидели два приятеля: доктор Боков (впоследствии изгнаннику посылавший
врачебные советы) и Антонович (член "Земли и Воли", неподозревавший,
несмотря на близкую с Чернышевским дружбу, что и тот к обществу причастен).
Сидели в зале, и тут же сел с видом гостя приземистый, неприятный, в черном
мундире, с волчьим углом лица, полковник Ракеев, приехавший Чернышевского
арестовать. Опять происходит любопытное, "волнующее игрока в историке"
(Страннолюбский), соприкосновение исторических узоров: это был тот самый
Ракеев, который, олицетворяя собой подлую торопь правительства, умчал из
столицы в посмертную ссылку гроб Пушкина. Поболтав для приличия десять
минут, он с любезной улыбкой, от которой доктор Боков "внутренне похолодел",
заявил Чернышевскому, что хочет поговорить с ним наедине. "А, тогда пойдем в
кабинет", -- ответил тот и сам бросился туда первый, да так стремительно,
что Ракеев -- не то, что растерялся, -- слишком был опытен, -- но в своей
роли гостя не счел возможным столь же прытко последовать за ним.
Чернышевский же тотчас вернулся, судорожно двигая кадыком и запивая что-то
холодным чаем (проглоченные бумаги, по жуткой догадке Антоновича) и глядя
поверх очков, пропустил гостя вперед. Его друзья от нечего делать (чересчур
неуютно ждалось в зале, где почти вся мебель была в саванах) отправились
гулять ("...не может быть... я не думаю..." -- повторял Боков), а когда
воротились к дому, четвертому по Большой Московской, с тревогой увидели, что
теперь у двери стоит -- в каком-то кротком и тем более гнусном ожидании --
казенная карета. Сперва пошел проститься с Чернышевским Боков, затем --
Антонович. Николай Гаврилович сидел у письменного стола, играл ножницами, а
полковник сидел сбоку, заложив ногу на ногу; беседовали -- всг ради приличия
-- о преимуществах Павловска перед другими дачными местностями. "Общество,
главное, отличнейшее", -- покашливая, говорил полковник.
"А вы разве тоже уходите и не подождете меня?" -- обратился
Чернышевский к апостолу. "Мне, к сожалению, пора..." -- смутясь душой,
ответил тот. "Ну что ж, тогда до свидания", -- сказал Николай Гаврилович
шутливым тоном, и высоко подняв руку, с размаху опустил ее в руку
Антоновича: тип товарищеского прощания, ставший впоследствии весьма
распространенным в среде русских революционеров.
"Итак, -- восклицает Страннолюбский, в начале лучшей главы своей
несравненной монографии, -- Чернышевский взят!" Весть об аресте облетает
город ночью. Не одна грудь наполняется гремучим негодованием, не одна рука
сжимается... Но и немало было злорадных усмешек: ага, убрали буяна, убрали
"дерзкого, вопиявшего невежу", как выразилась -- впрочем, придурковатая --
писательница Кохановская. Далее Страннолюбский выпукло описывает сложную
работу, которую властям пришлось проделать для того, чтобы создать улики,
"которые должны были быть, но которых не было", ибо получилось курьезнейшее
положение: "Юридически не за что было зацепиться, и приходилось ставить
леса, дабы закону влезть и работать". Посему действовали "подставными
величинами", с таким расчетом, чтобы все подставки осторожно убрать, лишь
только законом огороженная пустота заполнится настоящим. Дело, затеянное
против Чернышевского, было призраком; но это был призрак действительной
вины; и вот -- извне, искусственно, окольными путями, -- удалось найти некое
решение задачи, почти совпадавшее с решением подлинным.
У нас есть три точки: Ч, К, П. Проводится один катет, ЧК. К
Чернышевскому власти подобрали отставного уланского корнета Владислава
Дмитриевича Костомарова, еще в августе прошлого года, в Москве, за тайное
печатание возмутительных изданий разжалованного в рядовые, -- человека с
безуминкой, с печоринкой, при этом стихотворца: он оставил в литературе
сколопендровый след, как переводчик иностранных поэтов. Проводится другой
катет, КП. Писарев в "Русском Слове" пишет об этих переводах, браня автора
за "драгоценная тиара занялась на нем как фара ("из Гюго") хваля за "простую
и сердечную" передачу куплетов Бернса ("прежде всего, прежде всего да будут
все честны... Молитесь все... чтоб человеку человек был брат прежде всего"),
а по поводу того, что Костомаров доносит читателю, что Гейне умер
нераскаянным грешником, критик ехидно советует "грозному обличителю"
"полюбоваться на собственную общественную деятельность". Ненормальность
Костомарова сказывалась в витиеватой графомании, в бессмысленном,
лунатическом (даром, что на заказ) составлении подложных писем с нанизанными
французскими фразами; наконец, в застеночной игривости: свои донесения
Путилину (сыщику) он подписывал: "Феофан Отче-нашенко" или "Венцеслав
Лютый". Да и был он действительно лют в своей молчаливой мрачности, фатален
и лжив, хвастлив и придавлен. Наделенный курьезными способностями, он умел
писать женским почерком, -- сам объясняя это тем, что в нем "в полнолуние
гащивает душа царицы Тамары". Множественность почерков в придачу к тому
обстоятельству (еще одна шутка судьбы!), что его обычная рука напоминала
руку Чернышевского, значительно повышала цену этого сонного предателя. Для


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 [ 52 ] 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Шилова Юлия - Любовница на двоих
Шилова Юлия
Любовница на двоих


Курылев Олег - Шестая книга судьбы
Курылев Олег
Шестая книга судьбы


Сертаков Виталий - Останкино 2067
Сертаков Виталий
Останкино 2067


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека