Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

Есть, есть классовый душок в отношении к Чернышевскому русских писателей,
современных ему. Тургенев, Григорович, Толстой называли его "клоповоняющим
господином", всячески между собой над ним измываясь. Как то в Спасском
первые двое, вместе с Боткиным и Дружининым, сочинили и разыграли домашний
фарс. В сцене, где горит постель, врывался Тургенев с криком... общими
дружескими усилиями его уговорили произнести приписываемые ему слова,
которыми в молодости он однажды будто бы обмолвился во время пожара на
корабле: "Спасите, спасите, я единственный сын у матери". Из этого фарса
вполне бездарный Григорович впоследствии сделал свою (вполне плоскую) "Школу
гостеприимства", наделив одно из лиц, желчного литератора Чернушина, чертами
Николая Гавриловича: кротовые глаза, смотревшие как то вбок, узкие губы,
приплюснутое, скомканное лицо, рыжеватые волосы, взбитые на левом виске и
эвфемический запас пережженного рома. Любопытно, что пресловутый взвизг
("Спасите" и т. д.) дан как раз Чернушину, чем поощряется мысль
Страннолюбского о какой то мистической связи между Чернышевским и
Тургеневым. "Я прочел его отвратительную книгу (диссертацию), -- пишет
последний в письме к товарищам по насмешке. -- Рака! Рака! Рака! Вы знаете,
что ужаснее этого еврейского проклятия нет ничего на свете". "Из этого
"рака", суеверно замечает биограф, получился семь лет спустя Ракеев
(жандармский полковник, арестовавший про'клятого), а самое письмо было
Тургеневым написано как раз 12-го июля в день рождения Чернышевского"...
(нам кажется, что Страннолюбский перебарщивает).
В тот же год появился "Рудин", но напал на него Чернышевский (за
карикатурное изображение Бакунина) только в 60 году, когда Тургенев уже был
ненужен "Современнику", который он покинул из-за добролюбовского змеиного
шипка на "Накануне". Толстой не выносил нашего героя: "Его так и слышишь, --
писал он о нем, -- тоненький неприятный голосок, говорящий тупые
неприятности... и возмущается в своем уголке, покуда никто не сказал цыц и
не посмотрел в глаза". "Аристократы становились грубыми хамами, -- замечает
по этому поводу Стеклов, -- когда заговаривали с нисшими или о нисших по
общественному положению". "Нисший", впрочем, не оставался в долгу и, зная,
как Тургеневу дорого всякое словечко против Толстого, щедро говорил о
"пошлости и хвастовстве" последнего, "хвастовстве бестолкового павлина своим
хвостом, не прикрывающим его пошлой задницы" и т. д. "Вы не какой-нибудь
Островский или Толстой, -- добавлял Николай Гаврилович, -- вы наша честь" (а
"Рудин" уже вышел, -- два года как вышел).
Журналы по мере сил теребили его. Дудышкин ("Отечественные Записки")
обиженно направлял на него свою тростниковую дудочку: "Поэзия для вас --
главы политической экономии, переложенные на стихи". Недоброжелатели
мистического толка говорили о "прелести" Чернышевского, о его физическом
сходстве с бесом (напр., проф. Костомаров). Другие, попроще, как
Благосветлов (считавший себя франтом и державший, несмотря на радикализм,
настоящего, неподкрашеного арапа в казачках), говорили о его грязных калошах
и пономарско-немецком стиле. Некрасов с вялой улыбкой заступался за
"дельного малого" (им же привлеченного к журналу), признавая, что тот успел
наложить на "Современник" печать однообразия, набивая его бездарными
повестями о взятках и доносами на квартальных: но он хвалил помощника за
плодотворный труд: благодаря ему в 58 году журнал имел 4.700 подписчиков, а
через три года -- 7.000. С Некрасовым Николай Гаврилович был дружен, но не
более: есть намек на какие-то денежные расчеты, которыми он остался
недоволен. В 83 году, чтобы старика развлечь. Пыпин предложил ему написать
"портреты прошлого". Свою первую встречу с Некрасовым Чернышевский изобразил
со знакомыми нам дотошностью и кропотливостью (дав сложную схему всех
взаимных передвижений по комнате, чуть ли не с числом шагов), звучащими
каким то оскорблением, наносимым честно поработавшему времени, ежели
представить себе, что со дня этих маневров прошло тридцать лет. Как поэта,
он ставил Некрасова выше всех (и Пушкина, и Лермонтова, и Кольцова). У
Ленина "Травиата" исторгала рыдания; так и Чернышевский признавался, что
поэзия сердца всг же милее ему поэзии мысли, и обливался слезами над иными
стихами Некрасова (даже ямбами!), высказывающими всг, что он сам испытал,
все терзания его молодости, все фазы его любви к жене. И то сказать:
пятистопный ямб Некрасова особенно чарует нас своей увещевательной,
просительной, пророчущей силой и этой своеродной цезурой на второй стопе,
цезурой, которая у Пушкина, скажем, является в смысле пения стиха органом
рудиментарным, но которая у Некрасова становится действительно органом
дыхания, словно из перегородки она превратилась в провал, или словно обе
части строки растянулись, так что после второй стопы образовался промежуток,
полный музыки. Вслушиваясь в эти впалые строки, в этот гортанный, рыдающий
говорок: "Не говори, что дни твои унылы, тюремщиком больного не зови: передо
мной холодный мрак могилы, перед тобой -- объятия любви! Я знаю, ты другого
полюбила, щадить и ждать (слышите клекот!) наскучило тебе... О погоди!
близка моя могила -- -- ", вслушиваясь в это, Чернышевский не мог не думать
о том, что напрасно жена торопится ему изменять, а близостью могилы была та
тень крепости, которая уже протягивалась к нему. Мало того: повидимому,
чувствовал это, -- не в разумном, а орфеическом смысле, -- и поэт,



написавший эти строки, ибо именно их ритм ("Не говори...") со странной
навязчивостью перекликается с ритмом стихов, впоследствии посвященных им
Чернышевскому: "Не говори, забыл он осторожность, он будет сам судьбы своей
виной" и т. д.
Звуки Некрасова были таким образом милы Чернышевскому, т. е. как раз
удовлетворяли его незамысловатой эстетике, за которую он всю жизнь принимал
собственную обстоятельную сентиментальность. Описав большой круг, вобрав
многое, касавшееся отношения Чернышевского к разным отраслям познания, но
всг же ни на минуту не портя плавной кривой, мы теперь с новыми силами
вернулись к его эстетике. Пора теперь подвести ей итог.
Подобно всем остальным нашим критикам-радикалам, падким на легкую
поживу, он не селадонничал с пишущими дамами, энергично разделываясь с
Евдокией Растопчиной или Авдотьей Глинкой. Неправильный, небрежный лепет не
трогал его. Оба они, и Чернышевский, и Добролюбов, с аппетитом терзали
литературных кокеток, -- но в жизни... одним словом, смотри, что с ними
делали, как скручивали и мучили их, хохоча (так хохочут русалки на речках,
протекающих невдалеке от скитов и прочих мест спасения) дочки доктора
Васильева.
Вкусы его были вполне добротны. Его эпатировал Гюго. Ему импонировал
Суинберн (что совсем не странно, если вдуматься). В списке книг, прочитанных
им в крепости, фамилия Флобера написана по-французски через "о", и
действительно, он его ставил ниже Захер-Мазоха и Шпильгагена. Он любил
Беранже, как его любили средние французы. "Помилуйте, -- восклицает Стеклов,
-- вы говорите, что этот человек был не поэтичен? Да знаете ли вы, что он со
слезами восторга декламировал Беранже и Рылеева!" Его вкусы только окаменели
в Сибири, -- и по странной деликатности исторической судьбы, Россия за
двадцать лет его изгнания не произвела (до Чехова) ни одного настоящего
писателя, начала которого он не видел воочию в деятельный период жизни. Из
разговоров с ним в Астрахани выясняется: "да-с, графский-то титул и сделал
из Толстого великого-писателя-земли-русской": когда же к нему приставали,
кто же лучший современный беллетрист, то он называл Максима Белинского.
Юношей он записал в дневнике: "Политическая литература -- высшая
литература". Впоследствии пространно рассуждая о Белинском (Виссарионе,
конечно), о котором распространяться, собственно, не полагалось, он ему
следовал, говоря, что "Литература не может не быть служительницей того или
иного направления идей", и что писатели "неспособные искренне одушевляться
участием к тому, что совершается силою исторического движения вокруг нас...
великого ничего не произведут ни в каком случае", ибо "история не знает
произведений искусства, которые были бы созданы исключительно идеей
прекрасного". Тому же Белинскому, полагавшему, что "Жорж Занд безусловно
может входить в реестр имен европейских поэтов, тогда как помещение рядом
имен Гоголя, Гомера и Шекспира оскорбляет и приличие и здравый смысл", и что
"не только Сервантес, Вальтер Скотт, Купер, как художники по преимуществу,
но и Свифт, Стерн, Вольтер, Руссо имеют несравненно, неизмеримо высшее
значение во всей исторической литературе, чем Гоголь", Чернышевский вторил,
тридцать лет спустя (когда, правда, Жорж Занд поднялась уже на чердак, а
Купер спустился в детскую), говоря, что "Гоголь фигура очень мелкая,
сравнительно, например, с Диккенсом или Фильдом, или Стерном".
Бедный Гоголь! Его возглас (как и пушкинский) "Русь"! охотно
повторяется шестидесятниками, но уже для тройки нужны шоссейные дороги, ибо
даже русская тоска стала утилитарной. Бедный Гоголь! Чтя семинариста в
Надеждине (писавшем литературу через три "т"), Чернышевский находил, что
влияние его на Гоголя было бы благотворней влияния Пушкина и сожалел, что
Гоголь не знал таких вещей как принцип. Бедный Гоголь! Вот и отец Матвей,
этот мрачный забавник, тоже заклинал его от Пушкина отречься...
Счастливее оказался Лермонтов. Его проза исторгла у Белинского
(имевшего слабость к завоеваниям техники) неожиданное и премилое сравнение
Печорина с паровозом, сокрушающим неосторожно попадающихся под его колеса. В
его стихах разночинцы почуяли то, что позже стало называться
"надсоновщиной". В этом смысле Лермонтов -- первый надсон русской
литературы. Ритм, тон, бледный, слезами разбавленный стих гражданских
мотивов до "Вы жертвою пали" включительно, всг это пошло от таких
лермонтовских строк, как: "Прощай, наш товарищ, недолго ты жил, певец с
голубыми очами, лишь крест деревянный себе заслужил да вечную память меж
нами". Очарование Лермонтова, даль его поэзии, райская ее живописность и
прозрачный привкус неба во влажном стихе -- были, конечно, совершенно
недоступны пониманию людей склада Чернышевского.
Мы теперь подходим к его самому уязвимому месту; ибо так уже повелось,
что мерой для степени чутья, ума и даровитости русского критика служит его
отношение к Пушкину. Так будет покуда литературная критика не отложит вовсе
свои социологические, религиозные, философские и прочие пособия, лишь
помогающие бездарности уважать самое себя. Тогда, пожалуйста, вы свободны:
можете раскритиковать Пушкина за любые измены его взыскательной музе и
сохранить при этом и талант свой и честь. Браните же его за шестистопную
строчку, вкравшуюся в пятистопность "Бориса Годунова", за метрическую


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 [ 49 ] 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Лукьяненко Сергей - Ночь накануне
Лукьяненко Сергей
Ночь накануне


Белов Вольф - Чистильщик
Белов Вольф
Чистильщик


Круз Андрей - За круги своя
Круз Андрей
За круги своя


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека