Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

Далее, все двадцать лет сибирского одиночества, он лечился этой мечтой: но,
познакомившись за год до смерти со словарем Брокгауза, увидел в нем ее
воплощение. Тогда он возжаждал Брокгауза перевести (а то "напихают туда
всякой дряни, вроде мелких немецких художников"), почитая такой труд венцом
всей своей жизни; оказалось, что и это уже предпринято.
Еще в начале журнального поприща он писал о Лессинге, который родился
ровно за сто лет до него, и сходство с которым он сам сознавал: "для таких
натур существует служение более милое, нежели служение любимой науке, -- это
служение развитию своего народа". Как и Лессинг он по привычке всегда
начинал с частного случая развитие общих мыслей. Помня, что у Лессинга жена
умерла от родов, он боялся за Ольгу Сократовну, о первой беременности
которой писал отцу по латыни, точно так же, как Лессинг, сто лет перед тем,
писал по латыни и своему батюшке.
Наведем сюда свет: двадцать первого декабря 53 года Николай Гаврилович
сообщал, что, по словам знающих женщин, жена зачала. Роды. Тяжелые. Мальчик.
"Милятятька мой", -- гулюкала над первенцом Ольга Сократовна, очень скоро
однако маленького Сашу разлюбившая. Врачи предупреждали, что вторые роды
убьют ее. Все же она забеременела вновь, -- "как то по нашим грехам, против
моей воли", -- писал он, жалуясь и томясь, Некрасову. Нет, что-то другое,
сильнее, чем боязнь за жену, томило его. По некоторым сведениям,
Чернышевский в пятидесятых годах подумывал о самоубийстве; он будто-бы даже
пил, -- какое жуткое видение: пьяный Чернышевский! Что таить, брак получился
несчастный, трижды несчастный, и даже впоследствии, когда ему и удалось с
помощью воспоминания "заморозить свое прошлое до состояния статического
счастья" (Страннолюбский), всг равно еще сказывалась та роковая, смертная
тоска, составленная из жалости, ревности и уязвленного самолюбия, -- которую
также знавал муж совсем другого склада и совсем иначе расправившийся с ней:
Пушкин.
И жена и младенец Виктор выжили; а в декабре 58 года она вновь чуть не
умерла, производя на свет третьего сына, Мишу. Удивительное время --
героическое, кроличье, в кринолине, -- символе многочадия.
"Оне умные, образованные, добрые, я вижу, -- а я дура, необразованная,
злая", -- не без надрывчика говорила Ольга Сократовна о родственницах мужа,
Пыпиных, которые, при всей доброте, не пощадили "эту истеричку, эту
взбалмошную бабенку с нестерпимым характером". Как она швырялась тарелками!
Какому биографу склеить их осколки? А эта страсть к перемене мест... Эти
диковинные недомогания... Старухой она любила вспоминать, как в Павловске,
пыльным, солнечным вечером, на рысаке, в фаэтоне, перегоняла вел. кн.
Константина, откидывая вдруг синюю вуаль и его поражая огненным взглядом,
или как изменяла мужу с польским эмигрантом Савицким, человеком, славившимся
длиной усов: "канашечка-то знал... Мы с Иваном Федоровичем в алькове, а он
пишет себе у окна". Канашечку очень жаль, -- и очень мучительны, верно, были
ему молодые люди, окружавшие жену и находившиеся с ней в разных стадиях
любовной близости, от аза до ижицы. Вечера у Чернышевской бывали особенно
оживлены присутствием ватаги студентов кавказцев. Николай Гаврилович почти
никогда к ним не выходил. Раз, накануне нового года, грузины, во главе с
гогочущим Гогоберидзе, ворвались в его кабинет, вытащили его, Ольга
Сократовна накинула на него мантилью и заставила плясать.
Да, жалко его, -- а все-таки... Ну, вытянул бы разок ремнем, ну, послал
бы к чортовой матери; или хотя бы: вывел со всеми грехами, воплями,
рысканием, несметными изменами в одном из тех романов, писанием которых он
заполнял свой тюремный досуг. Так нет же! В "Прологе" (и отчасти в "Что
делать?") нас умиляет попытка автора реабилитировать жену. Любовников нет,
есть только благоговейные поклонники, нет и той дешевой игривости, которая
заставляла "мущинок" (как она, увы, выражалась) принимать се за женщину еще
более доступную, чем была она в действительности, а есть только
жизнерадостность остроумной красавицы. Легкомыслие превращено в
свободомыслие, а уважению к бойцу-мужу (которое она и в самом деле
испытывала к нему, но попусту) дана власть над всеми ее другими чувствами. В
"Прологе" студент Миронов, чтобы мистифицировать приятеля, сказал, что
Волгина вдова. Это ее так расстроило, что она заплакала, -- подобно тому,
как в "Что делать?" она, всг та же "она", тоскует среди лубочных ветренников
по арестованном муже. Из типографии Волгин забежал в оперу и тщательно стал
осматривать в бинокль сперва одну сторону зала, потом другую; вот
остановился, -- и слезы нежности потекли из под стекол. Он пришел проверить,
правда ли его жена, сидящая в ложе, милее и наряднее всех, -- совершенно
также как автор в молодости сравнивал Лободовскую с "женскими головками".
И тут мы снова оказались окружены голосами его эстетики, -- ибо мотивы
жизни Чернышевского теперь мне послушны, -- темы я приручил, они привыкли к
моему перу; с улыбкой даю им удаляться: развиваясь, они лишь описывают круг,
как бумеранг или сокол, чтобы затем снова вернуться к моей руке; и даже если
иная уносится далеко, за горизонт моей страницы, я спокоен: она прилетит
назад, как вот эта прилетела.
Итак: 10 мая 55 года Чернышевский защищал в университете уже знакомую
нам диссертацию, "Отношения искусства к действительности", написанную в три



августовские ночи, в 53 году, т. е. именно в ту пору, когда "смутные
лирические чувства, подсказавшие ему в юности взгляд на искусство, как на
снимок с красотки, окончательно вызрели, дав пухлый плод в естественном
соответствии с апофеозом супружеской страсти" (Страннолюбский). На этом
публичном диспуте было в первый раз провозглашено "умственное направление
шестидесятых годов", как потом вспоминал старик Шелгунов, с обескураживающей
простотой отмечая, что Плетнев не был тронут речью молодого ученого, не
угадал таланта... Слушатели зато были в восхищении. Народу навалило так
много, что стояли на окнах. "Налетели, как мухи на падаль", фыркал Тургенев,
который должно быть чувствовал себя задетым, в качестве "поклонника
прекрасного", -- хотя сам был не прочь мухам угождать.
Как часто бывает с идеями порочными, от плоти не освободившимися или
обросшими ею, можно в эстетических воззрениях "молодого ученого" расслышать
его физический стиль, самый звук его тонкого наставительного голоса.
"Прекрасное есть жизнь. Милое нам есть прекрасное; жизнь нам мила в добрых
своих проявлениях... Говорите же о жизни, и только о жизни (так продолжает
этот звук, столь охотно воспринятый акустикой века), а если человеки не
живут по-человечески, -- что ж, учите их жить, живописуйте им портреты жизни
примерных людей и благоустроенных обществ". Искусство таким образом есть
замена, или приговор, но отнюдь не ровня жизни, точно так же как "гравюра в
художественном отношении гораздо хуже картины", с которой она снята
(особенно прелестная мысль). "Единственное, впрочем, -- ясно проговорил
диссертант, -- чем поэзия может стоять выше действительности, это украшение
событий прибавкой эффектных аксессуаров и согласованием характера
описываемых лиц с теми событиями, в которых они участвуют".
Таким образом, борясь с чистым искусством, шестидесятники, и за ними
хорошие русские люди вплоть до девяностых годов, боролись, по неведению
своему, с собственным ложным понятием о нем, ибо точно также как двадцать
лет спустя Гаршин видел "чистого художника" в Семирадском(!), -- или как
аскету снится пир, от которого бы чревоугодника стошнило, -- так и
Чернышевский, будучи лишен малейшего понятия об истинной сущности искусства,
видел его венец в искусстве условном, прилизанном (т. е. в антиискусстве), с
которым и воевал, -- поражая пустоту. При этом не следует забывать, что
другой лагерь, лагерь "художников", -- Дружинин с его педантизмом и дурного
тона небесностью, Тургенев с его чересчур стройными видениями и
злоупотреблением Италией, -- часто давал врагу как раз ту вербную халву,
которую легко было хаять.
Николай Гаврилович казнил "чистую поэзию" где только ни отыскивал ее,
-- в самых неожиданных закоулках. Критикуя на страницах "Отечественных
Записок" (54 год) какой-то справочный словарь, он приводит список статей, по
его мнению слишком длинных: Лабиринт, Лавр, Ланкло, -- и список статей,
слишком кратких: Лаборатория, Лафайет, Лен, Лессинг. Красноречивое
притязание! Эпиграф ко всей умственной жизни его! Из олеографических волн
"поэзии" рождалось (как мы уже видели) пышногрудая "роскошь";
"фантастическое" принимало грозный экономический оборот. "Иллюминации...
Конфеты, сыплющиеся на улицы с аэростатов, -- перечисляет он (речь идет о
праздниках и подарках по случаю крестин сына Людовика Наполеона), --
колоссальные бонбоньерки, спускающиеся на парашютах...". А какие вещи у
богатых: "кровати из розового дерева... шкапы с пружинами и выдвижными
зеркалами... штофные обои...! А там, бедный труженик...". Связь найдена,
антитеза добыта: с большой обличительной силой и обилием предметов
обстановки, Николай Гаврилович вскрывает всю их безнравственность. "Мудрено
ли, что при хорошенькой наружности швея, ослабляя мало по малу свои
нравственные правила... Мудрено ли, что, променяв дешевую, сто раз мытую
кисею на алансонские кружева и бессонные ночи за тусклым огарком и работой
на бессонные ночи в оперном маскараде или загородной оргии, она... несясь" и
т. д. (и, подумавши, он разгромил поэта Никитина, но не потому, собственно,
что тот слагал стихи дурно, а за то, что он, воронежский житель, не имел
ровно никакого права писать о мраморах и парусах).
Немецкий педагог Кампе, сложив ручки на животе, говаривал: "Выпрясть
пфунт шерсти полезнее нежели написать том стихоф". Вот и мы с такой же
солидной серьезностью досадуем на поэта, на здорового человека, который
лучше бы ничего не делал, а занимается вырезыванием пустячков "из очень
милой цветной бумаги". Пойми, штукарь, пойми, арабесник, что "сила искусства
есть сила общих мест" и больше ничего. Для критики "всего интереснее, какое
воззрение выразилось в произведении писателя". Волынский и Страннолюбский,
оба отмечают некое странное несоответствие (одно из тех смертельных
внутренних противоречий, которые вскрывались на всем пути нашего героя):
дуализм эстетики мониста Чернышевского, -- форма и содержание, с приматом
содержания, -- причем именно форма играет роль души, а содержание роль тела:
и путаница усугубляется тем, что эта "душа" составляется из механических
частиц, так как Чернышевский полагал, что ценность произведения есть понятие
не качества, а количества, и что "если бы кто-нибудь захотел в каком-нибудь
жалком, забытом романе с вниманием ловить все проблески наблюдательности, он
собрал бы довольно много строк, которые по достоинству ничем не отличаются


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 [ 46 ] 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Афанасьев Роман - Принцесса и чудовище
Афанасьев Роман
Принцесса и чудовище


Березин Федор - Встречный катаклизм
Березин Федор
Встречный катаклизм


Круз Андрей - Поход
Круз Андрей
Поход


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека