Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

Эта история, видите ли, произошла с одним моим большим приятелем, в
некотором царстве, в некотором самоварстве, во времена царя Гороха. Каково?"
-- и Борис Иванович, обрати в сторону темные глаза, надул губы и издал
меланхолический лопающийся звук.
"Моя супруга-подпруга, -- рассказывал он в другой раз, -- лет двадцать
прожила с иудеем и обросла целым кагалом. Мне пришлось потратить немало
усилий, чтобы вытравить этот дух. У Зинки (он попеременно, смотря по
настроению, называл падчерицу то так, то Аидой) нет, слава Богу, ничего
специфического, -- посмотрели бы на ее кузину, -- такая, знаете, жирная
брюнеточка с усиками. Мне иногда даже приходит в башку мысль, -- а что, если
моя Марианна Николаевна, когда была мадам Мерц... Всг-таки, ведь тянуло же
ее к своим, -- пускай она вам как-нибудь расскажет, как задыхалась в этой
атмосфере, какие были родственнички -- ой, Бозэ мой, -- гвалт за столом, а
она разливает чай: шутка ли сказать, -- мать фрейлина, сама смолянка, а вот
вышла за жида, -- до сих пор не может объяснить, как это случилось: богат
был, говорит, а я глупа, познакомились в Ницце, бежала с ним в Рим, --
знаете, на вольном-то воздухе всг казалось иначе, ну а когда потом попала в
семейную обстановочку, поняла, что влипла".
Зина об этом рассказывала по другому. В ее передаче, облик ее отца
перенимал что-то от прустовского Свана. Его женитьба на ее матери и
последующая жизнь окрашивались в дымчато-романтический цвет. Судя по ее
словам, судя также по его фотографиям, это был изящный, благородный, умный и
мягкий человек, -- даже на этих негибких петербургских снимках с золотой
тисненой подписью по толстому кар тону, которые она показывала Федору
Константиновичу ночью под фонарем, старомодная пышность светлого уса и
высота воротничков ничем не портили тонкого лица с прямым смеющимся
взглядом. Она рассказывала о его надушенном платке, о страсти его к рысакам
и к музыке; о том, как в юности он однажды разгромил заезжего гроссмейстера,
или о том, как читал наизусть Гомера: рассказывала, подбирая то, что могло
бы затронуть воображение Федора, так как ей казалось, что он отзывается
лениво и скучно на ее воспоминания об отце, т. е. на самое драгоценное, что
у нее было показать. Он сам замечал в себе эту странную заторможенность
отзывчивости. В Зине была черта, стеснявшая его: ее домашний быт развил в
ней болезненно заостренную гордость, так что даже говоря с Федором
Константиновичем она упоминала о своей породе с вызывающей выразительностью,
словно подчеркивая, что не допускает (а тем самым всг-таки допускала), чтоб
он относился к евреям, если не с неприязнью, в той или иной степени присущей
большинству русских людей, то с зябкой усмешкой принудительного
доброхотства. В начале она так натягивала эти струны, что ему, которому
вообще было решительно наплевать на распределение людей по породам и на их
взаимоотношения, становилось за нее чуть-чуть неловко, а с другой стороны,
под влиянием ее горячей, настороженной гордыни, он начинал ощущать какой-то
личный стыд, оттого что молча выслушивал мерзкий вздор Щеголева и то
нарочито гортанное коверкание русской речи, которым тот с наслаждением
занимался, -- например, говоря мокрому гостю, наследившему на ковре: "ой,
какой вы наследник!".
В течение некоторого времени после кончины ее отца, к ним, по привычке,
продолжали ходить прежние знакомые и родственники с отцовской стороны; но
мало-по-малу они редели, отпадали... и только одна старенькая чета долго еще
являлась, -- жалея Марианну Николаевну, жалея прошлое и стараясь не
замечать, как Щеголев уходит к себе в спальню с чаем и газетой. Зина же
сохранила до сих пор связь с этим миром, который ее мать предала, и в гостях
у прежних друзей семьи необыкновенно менялась, смягчалась, добрела (сама
отмечала это), сидя за чайным столом среди мирных разговоров стариков о
болезнях, свадьбах и русской литературе.
В семье у себя она была несчастна и несчастье свое презирала. Презирала
она и свою службу, даром что ее шеф был еврей, -- немецкий, впрочем, еврей,
т. е. прежде всего -- немец, так что она не стеснялась при Федоре его
поносить. Она столь живо, столь горько, с таким образным отвращением,
рассказывала ему об этой адвокатской конторе, где уже два года служила, что
он всг видел и всг обонял так, словно сам там бывал ежедневно. Аэр ее службы
чем-то напоминал ему Диккенса (с поправкой, правда, на немецкий перевод), --
полусумасшедший мир мрачных дылд и отталкивающих толстячков, каверзы,
чернота теней, страшные носы, пыль, вонь и женские слезы. Начиналось с
темной, крутой, невероятно запущенной лестницы, которой вполне
соответствовала зловещая ветхость помещения конторы, что не относилось лишь
к кабинету главного адвоката, где жирные кресла и стеклянный стол-гигант
резко отличались от обстановки прочих комнат. Канцелярская, большая,
неказистая, с голыми, вздрагивающими окнами, задыхалась от нагромождения
пыльной, грязной мебели, -- особенно был страшен диван, тускло-багровый, с
вылезшими пружинами, -- ужасный и непристойный предмет, выброшенный, как на
свалку, после постепенного прохождения через кабинет всех трех директоров --
Траума, Баума и Кэзебира. Стены были до потолка заставлены исполинскими
регалами с грудой грубо-синих папок в каждом гнезде, высунувших длинные
ярлыки, по которым иногда ползал голодный сутяжный клоп. У окон



располагались четыре машинистки: одна -- горбунья, жалование тратившая на
платья, вторая -- тоненькая, легкомысленного нрава, "на одном каблучке" (ее
отца-мясника вспыльчивый сын убил мясничным крюком), третья -- беззащитная
девушка, медленно набиравшая приданое, и четвертая -- замужняя, сдобная
блондинка, с отражением собственной квартиры вместо души, трогательно
рассказывавшая, как после дня духовного труда, чувствует такую потребность
отдохнуть на труде физическом, что, придя вечером домой, растворяет все окна
и принимается с упоением стирать. Заведующий конторой, Хамекке (толстое,
грубое животное, с вонючими ногами и вечно сочившимся фурункулом на затылке,
любившее вспоминать, как, в бытность свою фельдфебелем, оно заставляло
нерасторопных новобранцев зубной щеткой вычищать казарменный пол), двух
последних угнетал особенно охотно -- одну потому, что потеря службы для нее
значила бы отказ от брака, другую потому, что она сразу начинала рыдать, --
эти обильные, звучные слезы, которые так легко можно было вызвать,
доставляли ему здоровое удовольствие. Едва грамотный, но одаренный железной
хваткой, сразу соображающий наименее привлекательную сторону всякого дела,
он высоко ценился хозяевами, Траумом, Баумом и Кэзебиром (целая немецкая
идиллия, со столиками в зелени и чудным видом). Баума редко было видно;
конторские девицы находили, что он дивно одевается, т. е. пиджак, как на
мраморной статуе, каждая складка -- навеки, и белый воротничек к цветной
рубашке. Кэзебир подобострастно благоговел перед состоятельными клиентами
(впрочем, благоговели все трое), а когда сердился на Зину, говорил, что она
слишком задается. Главный хозяин, Траум был коротенький человек, с пробором
займом, с профилем, как внешняя сторона полумесяца, с маленькими ручками и
бесформенным телом, более широким, чем толстым. Он любил себя страстной и
вполне разделенной любовью, женат был на богатенькой, пожилой вдове и, имея
нечто актерское в натуре, норовил всг делать "красиво", тратя на фасон
тысячи, а у секретарши сторговывая полтинник; от служащих он требовал, чтобы
его супругу называли "ди гнедиге фрау" ("барыня звонили", "барыня просили");
вообще же кичился величавым незнанием того, что в конторе творится, хотя на
самом деле знал через Хамекке всг, до последней кляксы. Состоя одним из
юрисконсультов французского посольства, он часто ездил в Париж, и, так как
отличительной его чертой была гладчайшая наглость в преследовании выгодных
целей, он там энергично заводил полезные знакомства, никогда не стесняясь
попросить рекомендацию, приставая, навязываясь и не чувствуя щелчков -- кожа
у него была, как броня у некоторых насекомоядных. Для приобретения
популярности во Франции, он писал немецкие книжки о ней ("Три Портрета",
например, -- императрица Евгения, Бриан и Сарра Бернар), причем собирание
материалов обращалось у него тоже в собирание связей. Эти
торопливо-компилятивные труды, в страшном стиле-модерн немецкой республики
(и в сущности мало чем уступавшие трудам Людвига и Цвейгов), он диктовал
секретарше между дел, внезапно изображая вдохновение, которое, впрочем, у
него всегда совпадало с досугом. Какой-то французский профессор, в дружбу к
которому он втирался, как-то отвечал на его нежнейшие послания крайне
невежливой для француза критикой: "Вы фамилию Клемансо пишете то с accent
aigu, то без оного. Так как тут необходима известная единообразность, было
бы хорошо, если бы вы твердо решили, какой системы желаете придерживаться,
чтобы затем от нее не уклоняться. Если же вы почему-либо захотели бы писать
эту фамилию правильно, то пишите ее без accent." Траум немедленно на это
ответил восторженно-благодарственным письмом, продолжая заодно напирать. Ах,
как он умел округлять и подслащивать свои письма, какие были тевтонские
рокоты и свисты в бесконечной модуляции обращений и окончаний, какие
учтивости: "Vous avez bien voulu bien vouloir..."
Его секретарша, Дора Витгенштейн, прослужившая у него четырнадцать лет,
делила небольшую, затхлую комнату с Зиной. Эта стареющая женщина с мешками
под глазами, пахнущая падалью сквозь дешевый одеколон, работавшая любое
число часов, иссохшая на траумовской службе, похожа была на несчастную,
заезженную лошадь, у которой сместилась вся мускулатура, и осталось только
несколько железных жил. Она была мало образована, строила жизнь на двух-трех
общепринятых понятиях, но руководствовалась какими-то своими частными
правилами в обращении с французским языком. Когда Траум писал очередную
"книгу", то вызывал ее к себе на дом по воскресеньям, торговался с ней за
оплату, задерживал на лишнее время; и, бывало, она с гордостью сообщала
Зине, что его шофер ее отвез (правда, только до трамвайной остановки).
Зине приходилось заниматься не только переводами, но так же, как и всем
остальным машинисткам, переписыванием длинных приложений, представляемых
суду. Часто случалось также стенографировать, при клиенте, сообщаемые им
обстоятельства дела, нередко бракоразводного. Эти дела были все довольно
мерзостные, комья из всяких слипшихся гадостей и глупостей. Некто в
Коттбусе, разводясь с женщиной, по его словам ненормальной, обвинял ее в
сожительстве с догом, а главной свидетельницей выступала дворничиха, будто
бы слышавшая через дверь, как та громко выражала псу восхищение относительно
некоторых деталей его организма.
"Тебе только смешно, -- сердито говорила Зина, -- но, честное слово, я
больше не могу, не могу, -- и я бы тотчас всю эту мразь бросила, если б не


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 [ 37 ] 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Лукин Евгений - Благие намерения
Лукин Евгений
Благие намерения


Акунин Борис - Детская книга
Акунин Борис
Детская книга


Шилова Юлия - Я убью тебя, милый
Шилова Юлия
Я убью тебя, милый


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека