Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

- Лошадей? Господи! Где же их нанять? - вся уже охолодевшая от страшных слов рыбака, проговорила Наталья Львовна, но рыбак, сказав: "Пойдемте, найду!" - двинулся на Набережную, добавив на ходу:
- Мне Афанасия жалко, да кстати и ялик тоже... Так что как если желаете, я бы тоже мог с вами поехать.
- Пожалуйста, голубчик, пожалуйста, я заплачу вам, - тут же согласилась на это Наталья Львовна, чувствуя, что действительно трудно уж стало идти от начавшего дуть навстречу ветра, и оглядываясь на море, где уже нельзя было разглядеть белевший так недавно парус.
Минут через десять они уже садились в экипаж, называвшийся здесь фаэтоном, так как он имел поднятый кожаный верх.
Этот верх защищал ее, довольно легко одетую, от холодного плотного ветра, того самого "боры", который начался так внезапно и грозил ей каким-то большим несчастьем. Теперь оно уж не было для нее смутным: это несчастье - смерть Федора - нельзя было ей предотвратить, но в сущности и в борьбу с ним вступить тоже было бы невозможно.
На что же можно было надеяться ей? Только на какой-нибудь исключительно счастливый случай, который позволит все-таки Федору добраться до Куру-Узени вовремя...
Наталья Львовна начала было расспрашивать Степана Макогона, но односложные ответы его скоро показали ей, что расспросы эти лишние, что лучше молчать.
Степан сел было напротив, на переднее сиденье фаэтона, но Наталья Львовна упросила его сесть с собою рядом, так как на переднем сиденье его слишком продувает ветром. Однако была у нее и другая причина для этого: ей очень тяжело было смотреть прямо в его суровое, мрачное от самых худших предположений лицо.
На море же, где шел ялик, совсем не могла смотреть Наталья Львовна, потому что шоссейная дорога на Куру-Узень, очень выбитая и местами грязная от незадолго до того бывших дождей, шла по долине, и моря из-за довольно высокой гряды холмов с нее даже не было и видно.
В Куру-Узени на известковой печи и в каменоломне Макухина работало человек десять, а Рожнов, молодой еще малый, но разбитной, грамотный, был там у них за старшего.
Что собирается приехать хозяин с покупателем, там не знали. Но если печь была не близко от берега, то каменоломня зато на берегу, и отсюда заметили ялик.
Рожнов же, который так недавно нанимал этот ялик, узнал его и поднял крик:
- Братцы! Да ведь это же никак тот самый ялик, каким я сюда намедни доставился!
Кое-кто из рабочих пригляделись, и один, поглазастее, сказал уверенно:
- Тот самый!
А другой подтвердил:
- Не иначе, как тот!
- Значит, Афанасий-рыбак там на нем! - И Рожнов хлопнул себя от жалости руками по бедрам.
- Была бы труба подзорная, сразу бы видно было, есть там кто, или уж волной снесло.
Глазастый, которого звали Данилой, долго вглядывался, напрягаясь и даже вытянув шею, наконец сказал:
- Есть!.. И похоже - не один, а будто двое.
- Двое? А гребут они, не замечаешь? - встревожился Рожнов.
- Незаметно... Похоже - несет их.
- Неужто пропасть должны люди? А? Братцы! - почти простонал Рожнов. - Поэтому, значит, весла, что ли, у них выбило, а? Не иначе там Афанасий! Кто другой, не знаю, а повез Афанасий, как и меня, - его ялик! Выручать надо! Что ж мы стоим?
- А как же мы можем? - начал думать вслух Данила. - Баркас если спустить за ними, то и наш баркас таким же манером унесть должно.
- Баркас? Унесть?.. Нешто мы его к берегу не направим всемером? Должны вполне направить, - Афанасию канат кинем, на буксир возьмем... Ну, братцы, что же? Жена, трое ребят у Афанасия, - я их всех знаю, - сироты останутся! Бери весла, братцы! Скорей!
И Рожнов, не оглядываясь на других, побежал вниз, к баркасу, вытянутому далеко на берег. Там же, под навесом, лежали и весла. На этом баркасе вывозили отсюда камень - красный гранит - в город. Это была крепкая посуда на три пары весел.
Глазастый Данила посмотрел еще раз на ялик и сказал:
- А может, они там закоченели оба... - Но все-таки побежал тоже к баркасу, а за ним остальные.
Все были одеты тепло, - успели одеться, - все знали Афанасия-матроса; кое-кто ворчал и на него, и на Рожнова, и на Данилу, однако очень быстро, как этого требовало дело, спустили баркас на воду и взялись за весла. Рожнов сел на корме. Он снял шапку и перекрестился трижды, и все тут же перекрестились серьезно и истово.
- Догоним! - бодро прокричал Рожнов. - А ну, братцы!
И шесть весел пошли враз отталкивать вперед и вперед неуклюжий с виду, но легкий на ходу баркас, а гребцам изо всех сил помогал бора.
Грести умели все, - еженедельно приходилось это делать, а по воскресеньям они рыбачили, - у них были и сети и крючья на большую рыбу; к морю они привыкли, хотя были здесь пришлые, - больше из черноземных губерний. Но море было слишком злое теперь и перекатывало с волны на волну тяжелый баркас, как будто он не имел никакого веса.
Через пять минут все были обрызганы с головы до ног, и на дно баркаса захлестнуло воду, но в то время как гребцы сидели спиной к ялику, какой собрались догнать, Рожнов, то и дело поднимаясь для этого, не выпускал ялика из глаз и, - было ли это правдой или нет, - так часто кричал: "Догоняем, братцы!", что когда крикнул он радостно: "Вот он!" - все тут же повернулись и все оглянулись, как по команде, но увидели только плотную сетку водяной пыли, а не ялик, подниматься же с места можно было только их рулевому, а не им, они, чтобы подняться во весь рост, должны были бы выпустить весла из рук.
Свирепый ветер бил Рожнову в спину и в затылок, - им в лицо: им трудно было дышать, им слепил глаза ветер.
Двое из них - Данила и Севастьян - были каменотесы: молотком и зубилом они превращали бесформенные глыбы камня в прямоугольные плиты, - отбивали "лицо" для облицовки стен. Работа эта была тяжелой и кропотливой, но она ценилась, конечно, выше, чем работа простых каменоломщиков, однако всякая вообще возня с глыбами камня требовала прежде всего крепких мышц и большой сноровки, и все семеро на баркасе были кряжистый народ.
Гребли они умело и споро; бора им помогал, - он был попутный, мачты на баркасе не было. Когда Рожнов закричал: "Вот он!" - ялик Афанасия был действительно близко, и минут через пять Рожнов уже мог разглядеть Афанасия.
Он крикнул ему:
- Э-эй! Афа-на-сий!
Крик его долетел, - донесло ветром. Лицо Афанасия было повернуто к нему, но если он что и кричал в ответ, расслышать было нельзя. Повернута была к Рожнову и голова другого, какого-то незнакомого, бритого...
- Актера везет! - прокричал Рожнов своим. - А может, немца!
И деятельно начал одной рукой разматывать канат, другой продолжая править.
Только когда баркас подошел к ялику не дальше, как на двадцать шагов, и гребцы старались обойти его с кормы, чтобы удобней было бросить конец, до них донеслось придушенно слабое: "Рожнов!.. Братцы вы мои!.. Рож-но-ов!"
Это силился кричать хриплым голосом тот, другой, кого вез Афанасий, - бритый, принятый Рожновым не то за актера, не то за немца, - и Рожнов первый, а за ним и другие узнали, что этот бритый - их хозяин Федор Макухин.
- Держись, Федор Петрович! Выручим! - обрадованно обнадежил Рожнов Макухина и, поймав момент, бросил ему, так как был он ближе к корме баркаса, мокрый, с узлом на конце, канат.
Гребцы дружно огибали ялик, чтобы его могло прибить к борту баркаса, чтобы можно было снять и Макухина и Афанасия с ялика на баркас.
Это было трудно сделать, но близость помощи удвоила силы погибавших, - полуокоченевшие, они начали двигаться; волною вскинуло ялик почти вровень с бортом; они перевалились наполовину, их подхватили, и они мешками свалились на дно баркаса между скамеек. Афанасий оказался даже в состоянии помочь Рожнову взять ялик свой на буксир...
Трудно было справиться с этим. Спорили, не захлестнет ли ялик вода, можно ли с таким лишним грузом дотащиться до берега, но Афанасий умолял, обнадеживал, - взяли.
Однако впереди пенилось и бурлило открытое море, и туда же, куда несло только ялик, несло теперь борой и баркас. Нечего было и думать повернуть его и идти обратно против бури; нельзя было подставлять ей и свой борт; можно было только править так, чтобы выгресть к пологому берегу довольно далеко от каменоломни, но все-таки в том же заливе.
Очень скоро пришлось бросить ялик, и даже сам Афанасий первый начал кричать Рожнову:
- Руби канат! Ну его к черту!.. Руби канат!
Рубить было нечем, - перерезал ножом. Ялик помчало.
Прячась за высоким бортом баркаса от ветра, Федор Макухин все-таки крупно дрожал. Он пытался сдерживаться и не мог. Он был одет легче, чем Афанасий, и промок до последней нитки. Он не вмешивался ни во что больше, попав на баркас. Он предоставил действовать тем, кто его спас уже больше чем наполовину и может, - в это он верил твердо, - спасти до конца.
Он видел, как гребут Данила и Севастьян, - он пристроился у ног Данилы, упершись спиною в борт баркаса, а его каменотесы сидели на одной скамье. Они откачивались и наклонялись точно, размеренно прижав к груди щетинистые подбородки - бурый у Данилы, желтый у Севастьяна. Глаз их почти не было видно. Их пальцы с черными ногтями были в ссадинах от осколков камня, и теперь эти ссадины разъедала, конечно, соленая морская вода, но они терпели это и должны были вытерпеть...
Рожнова тоже было видно Федору из-за спин другой пары гребцов. От почти сросшихся черных бровей вид у него, молодого, и всегда-то был суровый, а теперь он посуровел еще больше: он правил баркасом, а чтобы править им в бурю, нужны были и сноровка, и сила, и верный глаз...
"Какие ребята! Какие люди! Цены им нет!" - думал Макухин, стремясь как-нибудь сохранить в себе тепло, стараясь не дрожать и все-таки стуча зубами.
Афанасий только тогда свернулся на дне баркаса в клубок, когда в последний раз проводил глазами свой ялик. Федору видно было только его спину в просвет между ногами другой пары рабочих. Лицом он повернулся к Рожнову, и, должно быть, тоже била его дрожь...
Наклонялись и откачивались два подбородка - бурый и желтый; приближались и удалялись черные ногти и ссадины на руках; скрипели уключины; свистел и шумел ветер; то взлетал, то зарывался баркас; бились в борт волны; переплескивали через борт их гребешки; тщетной являлась надежда сберечь внутри себя тепло, - насквозь пронизывал холод; бесконечно тянулось время; и когда, наконец, ткнулся нос баркаса во что-то твердое, тверже, чем вода, потом отскочил снова и вновь ткнулся уже не носом, а серединой днища, как-то даже не сразу поверилось Федору, что достигли берега, что выкинулись куда-то на песок пляжа...
Но звучали кругом бодрые голоса, и все их перекрывал голос Рожнова:
- Ну, прямо скажу: не чаял - не гадал в живых остаться! Волоки, ребята, спасенников из посуды, а то они, кажись, заклякли в отделку!
И над Федором наклонились два подбородка - бурый и желтый, - и за него взялись руки в изъеденных соленой водой ссадинах и с черными ногтями...
Наталья Львовна, посадив рядом с собой под кожаный верх фаэтона Степана Макогона, сразу ощутила некоторое неудобство: в нее уперлось что-то твердое, бывшее в кармане его бушлата. Отодвинувшись, насколько могла, и присмотревшись, она увидела, что это непочатая бутылка водки с красной сургуч-головкой.
Ей стало неприятно это, и она протянула вопросительно-недовольно:
- Что это у вас, - водка?
- Водка, - спасибо, поспел захватить, - ответил Макогон, - ведь Афанасий с Федор Петровичем не взяли же, - я видал, - а погода вон какая разыгралась!
И Наталья Львовна поняла, что водка необходима, а Степан догадался переложить бутылку в другой карман.
Лошади у извозчика (Макогон звал его Кондратом) оказались хорошие, - они все время бежали рысью, хотя Наталье Львовне хотелось бы, чтобы они скакали, летели, как этот бора, дувший с Чатырдага.
Подъезжая к другой деревне, на полпути к Куру-Узени, Кондрат нагнал линейку, на которой ехал грек Кариянопуло. Он знал, что грек тоже ехал на каменоломню Макухина, - он торговался и с ним, только не сошелся в цене - грек был очень прижимист. Теперь Кондрат злорадствовал:
- Что, пиндос? То бы в закрытом фаэтоне ехал, а то на линейке торчишь, как цюцик, хвост свой поджал!
Наталья Львовна, когда фаэтон обгонял линейку, с большим любопытством разглядывала толстого грека, сидевшего спиною к ветру и уткнувшего всю нижнюю часть широкоглазого лица в поднятый воротник пальто.
А когда потом Степан Макогон подробно объяснил ей, зачем едет этот грек в ту же Куру-Узень, она возненавидела Кариянопуло сразу и навсегда: не будь этого покупателя, зачем бы Федор поехал с Афанасием-рыбаком? Конечно, он теперь сидел бы дома и показывал бы ей свои комнаты, а она говорила бы ему о своем визите к Оленину и советовала бы не соглашаться на его новую цену аренды, а поторговаться как следует, - может быть, он уступит.
И вот теперь, благодаря этому толстому греку, что же теперь? Что ждет ее в этой Куру-Узени, до которой никак не доберешься? Добрался ли до нее Федор на ялике?.. Может быть, все-таки успел добраться до начала ветра? Скорее всего, что добрался, - он счастливый, - к нему милостива была судьба, - неужели отвернулась от него именно в этот день, накануне их свадьбы?
Всячески старалась отогнать от себя Наталья Львовна тревожные мысли. Вся дорога прошла только в том, что они наплывали, она же с ними вела борьбу. На помощь себе десяток раз призывала она Степана, который должен был объяснять ей, когда именно ялик мог дойти до мыса и начать резать угол, и что это, собственно, значит "резать угол"...
Когда доехали, наконец, до деревни, могла ли она сидеть спокойно, смотреть на бескрышие сакли, лепившиеся по косогору одна над другой, и не смотреть на кипевшее, как вода в котле, море?.. Но каменоломня Федора была на самом берегу, и, чтобы попасть туда, надо было проехать мимо деревни. Известковая печь тоже оставалась в стороне, - туда не заезжали, потому что спешили попасть скорее к самому берегу моря.
Баркас пристал верстах в пяти от каменоломни. Его вытащили на берег и под его бортом уселись отдыхать. Все выбились из сил. С троих, - между прочим, и с Севастьяна, - буря сорвала шапки и унесла в море. Все были мокры, а у гребцов и рубахи вымокли от пота.



Федора Макухина продолжала бить дрожь, и он вытащил было из кармана куртки коробку спичек, но тут же бросил ее, так как она вся размокла, Афанасий же, - он сидел рядом, - спросил зло:
- Что, курить захотел?
- Костер хотел - обсушиться, - угрюмо сказал Федор, а Рожнов подхватил:
- Костер и всамделе, это бы да!
Однако сухих спичек ни у кого не нашлось.
- А грек, небось, уж приехал теперь на линейке на своей, - напомнил Федору Афанасий.
- Должно, приехал, - подумав, сказал Федор.
- А мой ялик теперь где, не знаешь?
- Куплю тебе ялик, не зуди, - сказал Федор.
Рожнову и другим хотелось узнать, зачем приехал хозяин и о каком греке говорит Афанасий-матрос. Федору ничего говорить об этом не хотелось, Афанасий же, не простивший Федору потерю ялика (жди, когда купит!), подмигнул Рожнову:
- Продает же ведь донгалаку какому-то, поперек себя толще, обзаведение свое все, - нешто не знаешь?
- Федор Петрович! Неужто? - испугался Рожнов.
И Данила, и Севастьян, и другие четверо потянулись головами к Федору:
- Неужто греку?
- Какому это греку?
- А мы-то как же теперь?
- Он сюда своих поставит заместно нас!
Покосился недовольно Федор на Афанасия и сказал твердо, насколько мог:
- Слушайте его больше! Не продам, не бойтесь!
- Так грек же поехал за этим или вроде прогулки себе? - не унимался Афанасий.
- Выходит, для него вроде прогулки, - сказал Федор и, только теперь окончательно утвердясь в этой новой для себя мысли, добавил:
- На черта мне продавать, что мне совсем не мешает? Захочу продать, найду что продать и кроме этого.
Время было спросить и ему, кто же это из семерых догадался спустить баркас, чтобы перехватить ялик, и он спросил.
- Кого же еще люди послушать могли? Рожнова, само собой, - ответил на это Данила.
- Выходит, это ты мне жизнь мою спас? - обратился к Рожнову Федор.
- А что бы я один сделать мог? - сконфузился Рожнов. - Один бы я и баркаса с места не сдвинул.
- А почему же ты мог знать, что я на этом ялике еду? - допытывался Федор.
- Ни сном, ни духом не знал!.. Вижу только, смотрю, - это же Афанасия ялик, а я же на нем сколько разов ездил, - ну, думаю, это не иначе, как к нам он трафил, а бурей его уносит, - объяснил Рожнов.
- Ну, Афанасий, сколько ты им отвалишь за свое спасение, это уж тебе знать, - торжественно, насколько был в силах, начал Федор, - а что до меня, то все вы, братцы, от меня по сто рублей получите, а Рожнов - двести! Вот!.. А чтобы я вас другому отдать мог, об этом и думать забудьте!
К каменоломне по тропинке вдоль берега идти пришлось против ветра, до того разлютевшего, что и свежему человеку очень трудно было бы продвигаться вперед, а Макухин и Афанасий плохо владели теперь ногами.
Рожнов приставил к Афанасию Данилу, сам взял под руки Федора, остальных же выставил вперед. Так шли, и шли долго, - часа полтора. Садились отдыхать и снова шли, нагибая головы, точно тянули бечевою, как бурлаки, свой баркас.
Глазастый Данила первый разглядел еще издали, что у них на каменоломне появились люди, а потом заметил и экипаж - пару лошадей, и сказал об этом Федору.
- Грек приехал, - решил Федор. Афанасий же спросил Данилу:
- Линейка?
- Нет, похоже - фаэтон, - верх крытый, - присмотревшись, не совсем уверенно, впрочем, сказал Данила.
Однако шагов через двадцать он уже не колеблясь определил, что фаэтон, а не линейка. Потом разглядели это и другие, и сам Федор тоже.
- Ведь он же на линейке поехал? - обратился Федор к Афанасию.
- А то на чем же? - удивился его вопросу Афанасий.
- Ну, значит, извозчик его потом вернулся, перепряг лошадей в фаэтон, - пытался догадаться Рожнов.
- Кабы он был у того извозчика, - заметил Афанасий. - Нет у него фаэтона, а только линейка.
Потом все заметили, что среди троих там на берегу была одна женщина, а минут через десять после того Федор, потрясенный, со слезами на глазах, кричал туда:
- На-та-ша! На-та-ша-а!
И чуть не упал, рванувшись было бежать туда: он узнал в женщине Наталью Львовну.
Часто бывает это, что только потерянное нами навсегда становится для нас по-настоящему дорогим и милым.
Чем ближе к загадочной деревне Куру-Узень подъезжала Наталья Львовна, тем плотнее охватывала ее тоска, особенно потому, что все больше и больше мрачнел ее спутник Степан Макогон.
Он хотя и говорил ей насчет того, что Афанасий, пожалуй, успеет срезать угол до начала боры, а сам в это не верил, и она, наконец, заметила его безнадежность и испугалась.
Окончательно поверила она в гибель Федора, когда Кондрат довез ее до каменоломни, где не нашла она ни одного человека.
Степан знал, конечно, о баркасе, а когда не нашел его на обычном для него месте, махнул рукой, потом выбил из своей бутылки пробку, ударив ладонью в дно, запрокинул бутылку и отпил не меньше стакана: это был жест отчаяния, и так и поняла его Наталья Львовна.
Она плакала, когда Кондрат, взобравшийся на скалу карьера, откуда, конечно, шире было видно море, закричал Степану:
- А приглядись, эй, Степан! Приглядись, куда показываю, это не баркас там?
И когда Степан пригляделся, то закричал ответно:
- А вже ж баркас! Только людей черт мае!
Люди в это время как раз сидели за баркасом, и увидеть их никак было нельзя.
Все-таки баркас был налицо, - вытащен на берег, и для рыбака и матроса Степана явилось задачей: вытащен ли баркас, или его просто сорвало отсюда с причала и выбросило там бурей.
- Нет, - сказал он решительно. - Пускай говорит мне кто завгодно, а чтобы в ту сторону выбросить его могло, это уж звиняйте, никак не может, бо дует так, прямо, а никак ли не в бок!
Как отделилась от баркаса и направилась берегом кучка людей, никто из трех не заметил, не туда глядели, а потом тропинка делала такой изгиб, что хотя бы и глядели, не могли бы увидеть.
Одновременно заметили потом друг друга и рабочие каменоломни и приезжие. Степан Макогон, как и Кондрат, не могли не догадаться, что ломщики на баркасе выходили в море, а потом приткнулись, где смогли; гораздо труднее, конечно, было различить в толпе Федора Макухина и рыбака Афанасия, тем более что их прятали от ветра другие.
Но когда закричал Федор, толпа ломщиков невольно открыла его и Афанасия, и все начали кричать и махать руками. Тогда и Степан разглядел Афанасия, а Федора - Наталья Львовна, и оба они побежали по берегу туда, им навстречу.
Наталья Львовна бежала, совсем не замечая от радости, действительно ли бежит она, или просто летит по воздуху.
Она, конечно, обогнала слишком добротного Степана и, добежав до Федора, обняла его, вся вздрагивая от рыданий, а когда оторвалась от него на момент, чтобы хорошенько рассмотреть его, заметила краем глаза, как Степан совал в рот Афанасия горлышко привезенной им бутылки.
Костер, как хотел Федор возле баркаса, развели в каменоломне, где в защите от ветра он горел без помехи. Около него уселись сушиться все, кого выпустило в этот день из своих объятий бурное море. И если Наталья Львовна не нуждалась в том, чтобы огонь высушивал на ней платье, то все же казалось ей, что ничего красивее, ничего праздничнее этого костра в каменоломне ее Федора она никогда не видала в жизни...
Зимний день короток даже на юге, и Кондрат напомнил, что нужно уж ехать обратно, чтобы не захватила в дороге ночь. Выйдя к фаэтону, Наталья Львовна не могла удержаться, чтобы не расцеловать на прощанье спасителей ее Федора, - Рожнова, Данилу, Севастьяна и остальных, чем очень растрогала самого Макухина.
А Кариянопуло все еще не было, хотя все четверо (и Афанасий и Степан) уселись в фаэтон, чтобы ехать обратно.
На обратном пути увидели толстого грека в той самой деревне, около которой его обогнал Кондрат: оказалось, что под ним на выбоине дороги лопнула рессора, и линейка не пошла дальше этой деревни, в которой была кузня.
Впрочем, не рассказывая греку о том, как он сам добрался до Куру-Узени, Федор успел сказать ему, чтобы он возвращался назад, так как продавать каменоломню ему он передумал.
Дня через четыре после этого чересчур памятного дня, грузно, тяжело переставляя ноги, опираясь на палку из дикой груши, глядя исподлобья запавшими глазами, к дому Федора Макухина подошел матрос Афанасий. Наталья Львовна увидела его в окно и сама вышла ему навстречу.
Она была непритворно рада тому, что он встал, ходит, пришел навестить Федора Петровича. Она не замечала, - старалась не замечать, что его старая вытертая рыбацкая фуражка с белым кантом была та самая, в которой он едва не утонул так недавно, и та же самая была на нем суконная матроска под очень обветшавшей курткой - бушлатом. Быть может, она даже и не узнала бы его, если бы он оделся как-нибудь иначе.
- Федя, - сказала она Макухину, вводя к нему в комнату матроса, - к тебе гость!
Федор лежал на широкой тахте, прикрытый теплым одеялом. Она ожидала увидеть большую радость на лице Федора, но он только протянул: "А-а, ты уж встал!" - однако даже не улыбнулся.
Афанасий же явно для Натальи Львовны чувствовал себя не совсем ловко в ее присутствии, однако уходить ей не хотелось, - хотелось послушать, как они будут вспоминать свою прогулку на ялике, которая едва не оказалась для них последней.
Неприятно ей было только, что матрос обратился к ее Федору на "ты".
- Ну, Федор Петрович, что же ты? Лежишь еще? А я вот заковылял.
Отметила она и то, что он, усевшись около тахты на стуле, сразу же загрязнил своими толстыми сапогами пол: ведь мог бы вытереть ноги, когда вошел, - в прихожей имелась для этой цели дерюжка.
- Лежу, как видишь, - ответил Федор, - и ноги как не мои.
- Ты бы их спиртом почаще растирал, - посоветовал Афанасий, - а что в бутылке оставалось бы, это бы выпивал по-трошки.


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 [ 34 ] 35 36 37
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Куликов Роман - Связанные зоной
Куликов Роман
Связанные зоной


Роллинс Джеймс - Последний оракул
Роллинс Джеймс
Последний оракул


Херберт Фрэнк - Фактор вознесения
Херберт Фрэнк
Фактор вознесения


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека