Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора
Спеша на следующую пытку, Федор Константинович вышел с ним вместе, и
тот, сопровождая его до угла, попытался даром добрать еще несколько
английских выражений, но Федор Константинович, сухо веселясь, перешел на
русскую речь. Они расстались на перекрестке. Это был ветреный и растрепанный
перекресток, не совсем доросший до ранга площади, хотя тут была и кирка, и
сквер, и угловая аптека, и уборная среди туй, и даже треугольный островок с
киоском, у которого лакомились молоком трамвайные кондуктора. Множество
улиц, расходившихся во все стороны, выскакивавших из-за углов и огибавших
упомянутые места молитвы и прохлаждения, превращало перекресток в одну из
тех схематических картинок, на которых, в назидание начинающим
автомобилистам, изображены все городские стихии, все возможности их
столкновения. Справа виднелись ворота трамвайного парка, с тремя прекрасными
березами, нежно выделявшимися на его цементном фоне, и если, скажем, иной
рассеяный вагоновожатый не застопорил бы около киоска за три метра до
законной остановки (причем непременно какая-нибудь женщина с пакетами
суетливо пыталась сойти, и ее все удерживали), чтобы острием железного шеста
переставить стрелку (увы, такая рассеянность не встречалась почти никогда),
вагон торжественно свернул бы под стеклянный свод, где ночевал и чинился.
Кирка, громоздившаяся слева, была низко опоясана плющом; над каймой газона
вокруг нее темнело несколько кустов рододендрона в лиловых цветах, а по
ночам там можно было видеть какого-нибудь таинственного человека с
таинственным фонариком, ищущего на дерне земляных червей -- для своих птиц?
для ужения рыбы? Против кирки, через улицу, зеленела под сиянием струи,
вальсировавшей на месте с призраком радуги в росистых объятиях,
продолговатая лужайка сквера, с молодыми деревьями по бокам (среди них
серебристая ель) и аллеей покоем, в наиболее тенистом углу которой была
песочная яма для детей, а мы этот жирный песок трогаем только тогда, когда
хороним знакомых. За сквером было запущенное футбольное поле, вдоль которого
Федор Константинович и пошел к Курфюстендамму. Зелень лип, чернота асфальта,
толстые шины, прислоненные к решетке палисадничка около магазина
автомобильных штук, рекламная молодуха с сияющей улыбкой показывающая кубик
маргарина, синяя вывеска трактира, серые фасады домов, стареющих по мере
приближения к проспекту, -- всг это в сотый раз мелькнуло мимо него. Как
всегда, за несколько шагов до Курфюрстендамма, он увидел, как впереди,
поперек пролета, пронесся нужный автобус: остановка была сразу за углом, но
Федор Константинович не успел добежать и пришлось ждать следующего. Над
порталом кинематографа было вырезано из картона черное чудовище на
вывороченных ступнях с пятном усов на белой физиономии под котелком и гнутой
тростью в отставленной руке. В плетеных креслах на террасе соседнего кафе,
одинаково развалясь и одинаково сложив перед собой пальцы крышей, сидела
компания деловых мужчин, очень между собою схожих в смысле морд и галстуков,
но вероятно различной платежеспособности; а между тем небольшой автомобиль,
с сильно поврежденным крылом, разбитыми стеклами и окровавленным платком на
подножке, стоял у панели, и на него еще глазело человек пять зевак. Всг было
пестро от солнца; на зеленой скамейке, спиной к улице, грелся щуплый, с
крашеной бородкой, старик в пикейных гетрах, а против него, через тротуар,
пожилая, румяная нищая с отрезанными до таза ногами, приставленная, как
бюст, к низу стены, торговала парадоксальными шнурками. Между домами
виднелось незастроенное место, и там что-то скромно и таинственно цвело, а
задние, сплошные, аспидно-черные стены каких-то других отвернувшихся домов в
глубине были в странных, привлекательных и как будто ни от чего независевших
белесых разводах, напоминавших не то каналы на Марсе, не то что-то очень
далекое и полузабытое, вроде случайного выражения из когда-то слышанной
сказки или старые декорации для каких-то неведомых драм.
С изогнутой лестницы подошедшего автобуса спустилась пара
очаровательных шелковых ног: мы знаем, что это в конец затаскано усилием
тысячи пишущих мужчин, но всг-таки они сошли, эти ноги -- и обманули: личико
было гнусное. Федор Константинович взобрался, кондуктор, замешкав на
империале, сверху бахнул ладонью по железу борта, тем давая знать шоферу,
что можно трогаться дальше. По этому борту, по рекламе зубной пасты на нем,
зашуршали концы мягких ветвей кленов, -- и было бы приятно смотреть с высоты
на скользящую, перспективой облагороженную улицу, если бы не всегдашняя,
холодненькая мысль: вот он, особенный, редкий, еще не описанный и не
названный вариант человека, занимается Бог знает чем, мчится с урока на
урок, тратит юность на скучное и пустое дело, на скверное преподавание чужих
языков, -- когда у него свой, из которого он может сделать всг, что угодно
-- и мошку, и мамонта, и тысячу разных туч. Вот бы и преподавал то
таинственнейшее и изысканнейшее, что он, один из десяти тысяч, ста тысяч,
быть может даже миллиона людей, мог преподавать: например -- многопланность
мышления: смотришь на человека и видишь его так хрустально ясно, словно сам
только-что выдул его, а вместе с тем нисколько ясности не мешая, замечаешь
побочную мелочь -- как похожа тень телефонной трубки на огромного, слегка
подмятого муравья и (всг это одновременно) загибается третья мысль --
воспоминание о каком-нибудь солнечном вечере на русском полустанке, т. е. о
чем-то неимеющем никакого разумного отношения к разговору, который ведешь,



обегая снаружи каждое свое слово, а снутри -- каждое слово собеседника. Или:
пронзительную жалость -- к жестянке на пустыре, к затоптанной в грязь
папиросной картинке из серии "национальные костюмы", к случайному бедному
слову, которое повторяет добрый, слабый, любящий человек, получивший зря
нагоняй, -- ко всему сору жизни, который путем мгновенной алхимической
перегонки, королевского опыта, становится чем-то драгоценным и вечным. Или
еще: постоянное чувство, что наши здешние дни только карманные деньги,
гроши, звякающие в темноте, а что где-то есть капитал, с коего надо уметь
при жизни получать проценты в виде снов, слез счастья, далеких гор. Всему
этому и многому еще другому (начиная с очень редкого и мучительного, так
называемого чувства звездного неба, упомянутого, кажется, только в одном
научном труде, паркеровском "Путешествии Духа", -- и кончая
профессиональными тонкостями в области художественной литературы) он мог
учить, и хорошо учить, желающих, но желающих не было -- и не могло быть, а
жаль, брал бы за час марок сто, как берут иные профессора музыки. И вместе с
тем он находил забавным себя же опровергать: всг это пустяки, тени пустяков,
заносчивые мечтания. Я просто бедный молодой россиянин, распродающий излишек
барского воспитания, а в свободное время пописывающий стихи, вот и всг мое
маленькое бессмертие. Но даже этому переливу многогранной мысли, игре мысли
с самой собою, некого было учить.
Он ехал -- и вот доехал -- к одинокой во всех смыслах молодой женщине,
очень красивой, несмотря на веснушки, всегда в черном платье, с открытой
шеей, и с губами, как сургучная печать на письме в котором ничего не
написано. Она все смотрела на Федора Константиновича с задумчивым
любопытством, не только не интересуясь замечательным романом Стивенсона,
который он с нею уже три месяца читал (а до того, таким же темпом, читали
Киплинга), но не понимая толком ни одного предложения и записывая слова, как
записываешь адрес человека, к которому знаешь, что никогда не пойдешь. Даже
теперь -- или точнее говоря именно теперь, и с большим волнением, чем
раньше, Федор Константинович, влюбленный в другую, ни с кем несравнимую по
очарованию и уму, подумывал о том, что было бы, если б он положил ладонь на
вот эту, слегка дрожащую, маленькую, с острыми ногтями, руку, лежащую так
пригласительно близко, -- и оттого, что он знал, что тогда было бы, сердце
вдруг начинало колотиться, и сразу высыхали губы; однако, тут же его
невольно отрезвляла какая-нибудь ее интонация, смешок, веяние тех
определенных духов, которыми почему-то душились как раз те женщины, которым
он нравился, хотя ему был как раз невыносим этот мутный, сладковато-бурый
запах. Это была ничтожная, лукавая, с вялой душой, женщина; но и нынче,
когда кончился урок, и он вышел на улицу, его охватила смутная досада: он
вообразил гораздо лучше, чем давеча при ней, как должно быть податливо и
весело на всг нашло бы ответ ее небольшое, сжатое тело, и с болезненной
живостью он увидел в воображаемом зеркале свою руку на ее спине и ее
закинутую назад, гладкую, рыжеватую голову, а потом зеркало многозначительно
опустело, и он почувствовал то, что пошлее всего на свете: укол упущенного
случая.
Нет, это было не так, -- он ничего не упустил. Единственная прелесть
этих несбыточных объятий была в их легкой воображаемости. За последние
десять лет одинокой и сдержанной молодости, живя на скале, где всегда было
немножко снега, и откуда было далеко спускаться в пивоваренный городок под
горой, он привык к мысли, что между обманом походной любви и сладостью ее
соблазна -- пустота, провал жизни, отсутствие всяких реальных действий с его
стороны, так что иной раз, когда он заглядывался на прохожую, он купно
переживал и потрясающую возможность счастья, и отвращение к его неизбежному
несовершенству, -- вкладывая в это одно мгновение образ романа, но на
среднюю часть сокращая его триптих. Он знал поэтому, что и в данном случае
чтение Стивенсона никогда не прервется дантовой паузой, знал, что случись
такой перерыв, он не испытал бы ничего, кроме убийственного холода, что
требования воображения неисполнимы, и что тупости взгляда, прощаемой
прелестным, влажным глазам, неизбежно соответствует недостаток до тех пор
скрытый, -- тупое выражение груди, которое простить невозможно. А иногда он
завидовал простому любовному быту других мужчин и тому, как они, должно
быть, посвистывают, разуваясь.
Перейдя Виттенбергскую площадь, где, как в цветном кинематографе,
дрожали на ветру розы вокруг античной лестницы, ведущей на подземную
станцию, он направился в русскую книжную лавку: между уроками был просвет
пустого времени. Как бывало всегда, когда он попадал на эту улицу
(начинавшуюся под покровительством огромного универсального магазина,
торгующего всеми формами местного безвкусия, а кончавшуюся, после нескольких
перекрестков, в бюргерской тиши, с тополевой тенью на асфальте,
разрисованном детскими мелками), он встретил пожилого, болезненно
озлобленного петербургского литератора, носящего летом пальто, чтобы скрыть
убожество костюма, страшно тощего, с карими глазами на выкате, брезгливыми
морщинами у обезьяньего рта и одним длинным загнутым волосом, растущим из
крупной черной поры на широком носу -- подробность, больше привлекавшая
внимание Федора Константиновича, чем разговор этого умного каверзника,


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 [ 32 ] 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Максимов Альберт - Русь, которая была - 2. Альтернативная версия истории
Максимов Альберт
Русь, которая была - 2. Альтернативная версия истории


Суворов Виктор - Освободитель
Суворов Виктор
Освободитель


Конан-Дойль Артур - Изгнанники
Конан-Дойль Артур
Изгнанники


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека