Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

он издал бы сборник, то непременно назвал бы его "Сердечные Шумы"), я уже
тогда соорудил себе -- грубую и бедную -- мастерскую слов. При подборе
прилагательных, я уже знал, что такие, как "таинственный" или "задумчивый"
просто и удобно заполняют зияющее, жаждущее петь, пространство от цезуры до
конечного слова; что опять-таки, под это конечное слово можно взять
дополнительное прилагательное, короткое, двусложное, так чтоб получилось,
скажем, "таинственный и нежный", -- звуковая формула, являющаяся, кстати
сказать, настоящим бедствием в рассуждении русской (да и французской)
поэзии; я знал, что сподручных прилагательных амфибрахического образца (т.
е. тех, которые зрительно можно себе представить в виде дивана с тремя
подушками, -- со впадиной в средней) -- пропасть, -- и сколько я загубил
таких "печальных", "любимых", "мятежных"; что хореических тоже вдосталь, а
дактилических -- куда меньше, и как-то они все стоят в профиль; что наконец
анапестов и ямбов -- маловато, и всг скучноватые да негибкие, вроде
"неземной" или "немой". Я знал далее, что в четырехстопный стих приходят с
собственным оркестром длиннейшие, приятнейшие "очаровательные" и
"неизъяснимые", а что комбинация "таинственной и неземной" придает
четырехстопной строке некую муаровость: так посмотришь -- амфибрахий, а этак
-- ямб. Несколько позже монументальное исследование Андрея Белого о ритмах
загипнотизировало меня своей системой наглядного отмечания и подсчитывания
полуударений, так что все свои старые четырехстопные стихи я немедленно
просмотрел с этой новой точки зрения, страшно был огорчен преобладанием
прямой линии, с пробелами и одиночными точками, при отсутствии каких-либо
трапеций и прямоугольников; и с той поры, в продолжении почти года, --
скверного, грешного года, -- я старался писать так, чтобы получилась как
можно более сложная и богатая схема:
Задумчиво и безнадежно
распространяет аромат
и неосуществимо нежно
уж полуувядает сад, --

и так далее, в том же духе: язык спотыкался, но честь была спасена. При
изображении ритмической структуры этого чудовища получалось нечто вроде той
шаткой башни из кофейниц, корзин, подносов, ваз, которую балансирует на
палке клоун, пока не наступает на барьер, и тогда всг медленно наклоняется
над истошно вопящей ложей, а при падении оказывается безопасно нанизанным на
привязь.
Вследствие, вероятно, слабой моторности моей молодой роликовой лирики,
глаголы и прочие части речи менее занимали меня. Не то -- вопросы размера и
ритма. Борясь с природной склонностью к ямбу, я волочился за трехдольником;
а затем уклонения от метра увлекли меня. То было время, когда автор "Хочу
быть дерзким" пустил в обиход тот искусственный четырехстопный ямб, с
наростом лишнего слога посредине строки (или иначе говоря двухстопное
восьмистишие с женскими окончаниями кроме четвертой и последней строки,
поданное в виде четверостишья), которым, кажется, так никогда и не
написалось ни одно истинно поэтическое стихотворение. Я давал этому
пляшущему горбуну нести закат или лодку и удивлялся, что тот гаснет, та не
плывет. Легче обстояло дело с мечтательной запинкой блоковского ритма,
однако, как только я начинал пользоваться им, незаметно вкрадывался в мой
стих голубой паж, инок или царевна, как по ночам к антиквару Штольцу
приходила за своей треуголкой тень Бонапарта.
Рифмы по мере моей охоты за ними сложились у меня в практическую
систему несколько картотечного порядка. Они были распределены по семейкам,
получались гнезда рифм, пейзажи рифм. "Летучий" сразу собирал тучи над
кручами жгучей пустыни и неминучей судьбы. "Небосклон" направлял музу к
балкону и указывал ей на клен. "Цветы" подзывали мечты, на ты, среди
темноты. Свечи, плечи, встречи и речи создавали общую атмосферу
старосветского бала, Венского конгресса и губернаторских именин. "Глаза"
синели в обществе бирюзы, грозы и стрекоз -- и лучше было их не трогать.
"Деревья" скучно стояли в паре с "кочевья", -- как в наборной игре
"городов", Швеция была представлена только двумя городами (а Франция, та, --
двенадцатью!). "Ветер" был одинок -- только вдали бегал непривлекательный
сеттер, -- да пользовалась его предложным падежом крымская гора, а
родительный -- приглашал геометра. Были и редкие экземпляры -- с пустыми
местами, оставляемыми для других представителей серии, вроде "аметистовый",
к которому я не сразу подыскал "перелистывай" и совершенно неприменимого
неистового пристава. Словом, это была прекрасно размеченная коллекция,
всегда у меня бывшая под рукой.
Не сомневаюсь, что даже тогда, в пору той уродливой и вредоносной школы
(которой вряд ли бы я прельстился вообще, будь я поэтом чистой воды, не
подпадающим никогда соблазну гармонической прозы), я все-таки знал
вдохновение. Волнение, которое меня охватывало, быстро окидывало ледяным
плащом, сжимало мне суставы и дергало за пальцы, лунатическое блуждание
мысли, неизвестно как находившей среди тысячи дверей дверь в шумный по



ночному сад, вздувание и сокращение души, то достигавшей размеров звездного
неба, то уменьшавшейся до капельки ртути, какое-то раскрывание каких-то
внутренних объятий, классический трепет, бормотание, слезы, -- все это было
настоящее. Но в эту минуту, в торопливой, неумелой попытке волнение
разрешить, я хватался за первые попавшиеся заезженные слова, за готовое их
сцепление, так что как только я приступал к тому, что мнилось мне
творчеством, к тому, что должно было быть выражением, живой связью между
моим божественным волнением и моим человеческим миром, всг гасло на
гибельном словесном сквозняке, а я продолжал вращать эпитеты, налаживать
рифму, не замечая разрыва, унижения, измены, -- как человек, рассказывающий
свой сон (как всякий сон, бесконечно свободный и сложный, но сворачивающийся
как кровь, по пробуждении), незаметно для себя и для слушателей округляет,
подчищает, одевает его по моде ходячего бытия, и если начинает так: "Мне
снилось, что я сижу у себя в комнате", чудовищно опошляет приемы сновидения,
подразумевая, что она была обставлена совершенно так, как его комната на
яву.
Прощание навеки: в зимний день с крупным снегом, валившим с утра,
всячески -- и отвесно, и косо, и даже вверх. Ее большие ботики и маленькая
муфта. Она увозила с собой решительно все -- и между прочим тот парк, где
летом встречались. Оставалось только его рифмованная опись, да портфель
подмышкой, потрепанный портфель восьмиклассника, непошедшего в школу.
Странное стеснение, желание сказать важное, молчание, рассеянные,
незначительные слова. Любовь, скажем просто, повторяет перед последней
разлукой музыкальную тему робости, предшествовавшую первому признанию.
Клетчатое прикосновение ее соленых губ сквозь вуаль. На вокзале была
мерзкая, животная суета: это было время, когда щедрой рукой сеялись семена
цветка счастья, солнца, свободы. Он теперь подрос. Россия заселена
подсолнухами. Это самый большой, самый мордастый и самый глупый цветок.
Стихи: о разлуке, о смерти, о прошлом. Невозможно определить (но,
кажется, это случилось уже заграницей) точный срок перемены в отношении к
стихотворчеству, -- когда опротивела мастерская, классификация слов,
коллекция рифм. Но как было мучительно трудно всг это сломать, рассыпать,
забыть! Ложные навыки держались крепко, сжившиеся слова не хотели
расцепиться. Сами по себе они не были ни плохи, ни хороши, но их соединение
по группам, круговая порука рифм, раздобревшие ритмы, -- всг это делало их
страшными, гнусными, мертвыми. Считать себя бездарностью вряд ли было бы
лучше, чем верить в свою гениальность: Федор Константинович сомневался в
первом и допускал второе, а главное силился не поддаваться бесовскому унынию
белого листа. Раз были вещи, которые ему хотелось высказать так же
естественно и безудержно, как легкие хотят расширяться, значит должнй были
найтись годные для дыхания слова. Часто повторяемые поэтами жалобы на то,
что, ах, слов нет, слова бледный тлен, слова никак не могут выразить наших
каких-то там чувств (и тут же кстати разъезжается шестистопным хореем), ему
казались столь же бессмысленными, как степенное убеждение старейшего в
горной деревушке жителя, что вон на ту гору никогда никто не взбирался и не
взберется; в одно прекрасное, холодное утро появляется длинный, легкий
англичанин -- и жизнерадостно вскарабкивается на вершину.
Первое чувство освобождения шевельнулось в нем при работе над книжкой
"Стихи", изданной вот уже больше двух лет тому назад. Она осталась в
сознании приятным упражнением. Кое-что правда из этих пятидесяти
восьмистиший было вспоминать совестно, -- например, о велосипеде или
дантисте, -- но зато было и кое-что живое и верное: хорошо получился
закатившийся и найденный мяч, причем в последней строфе нарушение рифмы
(словно строка перелилась через край) до сих пор пело у него в слухе, всг
так же выразительно и вдохновенно. Книгу он издал за свой счет (продал
случайно оставшийся от прежнего богатства плоский золотой портсигар, с
нацарапанной датой далекой летней ночи, -- о как скрипела ее мокрая от росы
калитка!) в количестве пятисот экземпляров, из которых четыреста двадцать
девять лежали до сих пор, непочатые и пыльные, ровным плоскогорием с одним
уступом на складе у распространителя. Девятнадцать он раздарил, один оставил
себе. Иногда задумывался над вопросом, кто, собственно говоря, эти пятьдесят
один человек, купившие его книжечку? Он представлял себе некоторое
помещение, полное этих людей (вроде собрания акционеров, -- "читателей
Годунова-Чердынцева"), и все они были похожи друг на друга, с вдумчивыми
глазами и белой книжечкой в ласковых руках. Достоверно узнал он про судьбу
только одного экземпляра: его купила два года тому назад Зина Мерц.
Он лежал и курил, и потихоньку сочинял, наслаждаясь утробным теплом
постели, тишиной в квартире, ленивым течением времени: Марианна Николаевна
еще не скоро вернется, а обед -- не раньше четверти второго. За эти три
месяца комната совершенно обносилась, и ее движение в пространстве теперь
вполне совпадало с движением его жизни. Звон молотка, шипение насоса, треск
проверяемого мотора, немецкие взрывы немецких голосов, -- всг то будничное
сочетание звуков, которое всегда по утрам исходило слева от двора, где были
гаражи и автомобильные мастерские, давно стало привычным и безвредным, --
едва заметным узором по тишине, а не ее нарушением. Небольшой стол у окна


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 [ 30 ] 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Суворов Виктор - Ледокол
Суворов Виктор
Ледокол


Сапковский Анджей - Свет вечный
Сапковский Анджей
Свет вечный


Головачев Василий - Последний джинн
Головачев Василий
Последний джинн


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека