Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

ресторан "Москва" и выпьем по рюмке. Напишите, кстати, пару строк Лозовскому
-- поблагодарите за хлопоты... А потом возвращайтесь в камеру и хорошенько
подумайте над нашим разговором...
(Письмо Лозовскому подшили к делу, которое уже вели на заместителя
министра иностранных дел, -- будет арестован вместе с членами Еврейского
антифашистского комитета.)
...В камере, продолжив с Валленбергом дискуссию о жизни римских цезарей
(как выяснилось, они эту книгу тоже знали чуть ли не постранично), Исаев,
расхаживая под "намордником", внезапно замер, потом подбежал к параше,
согнулся над нею, изобразив внезапный приступ рвоты, незаметно достал
обломок грифеля из-под языка, сунул его в карман и вернулся "под глазок",
чтобы надзиратели не ворвались в камеру с обыском; обыскивать тут умели, он
это понял в первый же час, когда его привезли сюда.
Валленберг, заметив странность в поведении сокамерника, подыграл:
-- Тошнит? В солнечном сплетении нет боли? В левую руку не отдает?
Исаев, потирая грудь, хмуро поинтересовался:
-- Хоронили кого из друзей, почивших от разрыва сердца?
-- Старшего дядю, -- ответил, Валленберг. -- Кстати, заметьте: от этой
болезни не умирал ни один- деспот, император или тиран... Даже Моисей,
скончавшийся на сто двадцатом году, сдается мне, просто-напросто решил уйти
в райские кущи: поближе к богу, подальше от суеты людской... Надоел ему
шумливый народ... Все же от гомона устают больше, чем от могильной тишины
вроде этой...
-- Не успокаивайте себя, -- сказал Исаев. -- Вы произнесли этот пассаж
для себя, вам ведь не больше пятидесяти, вам нужны люди, общество,
общение...
-- Мне тридцать пять, -- Валленберг покачал головой. -- И я стал очень
бояться людей. Исаев" поразился:
-- Тридцать пять?! М-да... Эко вас жизнь покорежила...
-- Знаете, я только в течение первого года ярился, даже хотел голову
размозжить о стену, но потом задумался: а если страдание угодно? Если это
мой взнос в очищение человечества от скверны? Если бы я сломался, стал здесь
нечестным, принял те гнусные условия, которые мне навязывал следов...
Исаев резко перебил:
-- Мы же договорились! Ни вы, ни я не говорим о наших делах!
Сев на койку, он откинулся, упершись выпирающими лопатками в мягкую
шершавость войлока, устало закрыл глаза и сказал себе: "Этот Аркадий ведет
игру, которую я не могу понять... По логике вещей, он сегодня должен был
задать вопрос... В конце беседы, уже после того, как ошеломил своими
новостями: "Зачем вы начали свое общение с Валленбергом по-русски? Это же
неминуемо посеяло в нем недоверие к вам! Вы намеренно хотели заставить его
-затаиться? Чтобы потом могли сказать: "Банкир отведет меня на процессе как
русского!" Почему вы запретили ему исповедоваться? Он жаждет разговора о
своем деле! Он со всеми говорил об этом! Почему вы не произнесли ни единого
немецкого слова? Почему даже Библию вы переводили с листа на английский?
Хотите переложить ответственность на Валленберга, когда он отведет вас на
процессе как русского агента, так, что ли?"
...Ночью, в то время, когда надзиратель в очередной раз кричал о сдаче и
приемке постов по охране врагов народа, Исаев сыграл резкое вскидывание с
койки -- "разбудили слишком громкие голоса"; снова лег, закинул руки за
голову, хрустко потянулся.
Потом поднялся, подошел к койке Валленберга, взял Библию, неловко толкнув
при этом банкира; тот дернулся и открыл глаза, в которых был ужас.
Исаев прошептал:
-- Извините, пожалуйста... Не спится... Я возьму поподчеркивать, ладно?
Мой ноготь вы отличите -- буду работать безымянным пальцем.
-- Старый конспиратор,*-- сонно улыбнулся Валленберг, и в глазах его уже
не было ужаса, а какая-то ищущая, в чем-то даже детская
доброжелательность...
Исаев стал у двери, под лампой, и начал читать "Песнь песней"; он слышал
-- потому что чувствовал, -- как возле глазка сопяще стоял надзиратель;
пусть себе, подумал Исаев, они лентяи, работа тюремщиков -- для тех, кто
бежит от труда, трутни; наверняка через пять минут отойдет, устроится на
стуле и подремлет -- это ж Россия, не германцы...
...Через десять минут, когда охранник осторожно прикрыл смотровое оконце,
Исаев достал из кармана кусок грифеля и начал быстро писать на заглавном
листе Библии...
...Через полчаса Валленберг прочел: "Потребуйте вызова матери, адвоката
из Стокгольма и местного дипломата. Если встречу дадут, соглашайтесь на
процесс: да, вел переговоры с Эйхманом во имя спасения несчастных от
истребления в концлагерях. Агентом же гестапо, а тем более Эйхмана, даже
фиктивным, чтобы облегчить переговоры, -- не был. Это провокация нацистов,
которые загодя хотели поссорить мою страну с Советским Союзом.
Во время свидания с адвокатом, мамой и дипломатом из вашего посольства
поставьте ультиматум: если я стану нести на процессе околесицу и клеветать



на себя, потребуйте проведения экспертизы на месте, в зале суда, -- по
поводу инъекций... Следы на теле останутся, меня кололи, я знаю... Я буду
выступать свидетелем обвинения, как штандартенфюрер СС Макс фон Штирлиц.
Вашу агентурную работу на гестапо буду отвергать. Факт секретных переговоров
признаю. Потребую от вас ответить на мои вопросы* Если пойму, что вы несете
чушь, заявлю суду, что у меня другая фамилия, должность и национальность...
Подойдите к параше и, разжевав, съешьте страницу... Согласитесь на процесс
только в том случае, если я попрошу вас об этом, один на один, и не в
камере, а на прогулке в лесу. Затем подтвердите это третьему человеку,
генералу, который обеспечит вам встречу с мамой и другими шведами".
Валленберг рывком поднялся; Исаев замер; в тюрьме резкие движения
подозрительны. Если надзиратель у окошка, может ворваться; нет, ответил он
себе, сначала он побежит к тому, кто хранит ключи; все, тем не менее,
обошлось: Валленберг разжевал бумагу, с трудом проглотил ее, вернулся на
койку и, по-детски подложив руки под щеку, посмотрел на Исаева с невыразимой
тоской и какой-то юношеской благодарностью: в глазах у него стояли слезы;
одна скатилась по небритой щеке -- медленно, как последняя капля внезапного
весеннего дождя...
Исаев не отрывал глаз от лица Валленберга, а вспоминал писателя
Никандрова, с которым сидел в двадцать первом в тесной камере таллиннской
тюрьмы; он вспоминал горестные слова Никандрова и свои -- беспрекословные --
возражения ему; как же я был тогда жесток в своей позиции, подумал он, как
.непререкаем... Впрочем, я готов подписаться под каждым моим словом, но
только тем, "двадцать первым годом, трагичным годом, когда никто не мог
представить себе, что произойдет в стране девять лет спустя...
Он помнил, как Никандров, расхаживая по камере, яростно возражал ему (о
подслушках тогда никто не думал; как же летит время, а?! Человечество на
пути к прогрессу изобретает радио -- на радость всем, и жучок -- на смерть
тем," кто норовит остаться самим собой. Каждый шаг прогресса одномоментно
рождает шажок беса. Почему так? Почему?!).
Никандров всегда грохотал, отстаивая свою правоту; голос его был'как
иерихонская труба:
-- Каждый истинный литератор находится на своей Голгофе, Максим! Трагедия
русского писателя в том, что он может быть писателем только в России...
Внутренне... Но он не может им быть внешне, потому что именно в России ему
мучительно трудно пробиться к людям... Верно, поэтому в нас и родился чисто
"русский писательский комплекс"?! Русский литератор не может писать, не
думая о тех, кто его окружает, но вместе с тем не может к ним пробиться,
понимаете?! Это трагедия, на которой распята наша литература! Или она
органично политичная, как у Писарева, и тогда она даже счастлива, если ее
распинают... А коль скоро в ней возникает просвет, как у Толстого,
166
Достоевского или Гоголя, тогда рукописи летят в огонь, тогда человек
бежит из дома невесть куда, он эпилептик, потому что эта гениальная бездна
не может удовлетвориться данной политической ситуацией, вот в чем дело!
Трагедия русского писателя в том, что в нем накапливается Мысль, Вера, она
рвет ему сердце, сводит с ума, но уехать из России для него такая же
трагедия, как и остаться там... Ведь когда властвует сила, места для морали
не остается...
А что я ему ответил тогда, подумал Исаев, он ведь согласился со мною,..
Ах да, я вроде бы сказал, что русский писатель должен постоянно напоминать
миллионам, что они люди... В него будут лететь камни, гнилые помидоры,
дротики даже... Такой литератор погибнет -- осмеянным и опозоренным... Но
такие должны быть! Их не может не быть... И покуда оплеванный и униженный
писатель продолжает говорить, что Добро есть Добро, а черное не есть белое,
люди могут остаться людьми, иначе их превратят в тупое стадо...
А он ответил, что потерять константу духа и морали, которым служит
истинная русская литература, можно только однажды... "А вы, -- сказал он
мне, чекисту, который не скрывал от него' правды, потому что верил ему, --
хотите втянуть литературу в драку! Впрочем, вас можно понять... Вам нужно
выполнить чудовищно трудную задачу, вы ищете помощь где угодно... Вы готовы
даже от литературы требовать чисто агитационной работы, да будет ли прок?"
Ну и как? Получился прок, спросил себя Исаев? Или где-то, когда-то, в
чем-то все перекосило? Когда? Где? В чем? Кто?
-- Не спится? -- тихо спросил Валленберг.
-- Не спится...
-- Теперь уже не уснете.
-- Это почему? -- удивился Исаев. -- Поворачивайтесь на правый бок и
считайте до тысячи -- уснете... Завтра у нас предстоит разбор Цезаря, очень
важный реферат.
И он снова вспомнил бернскую квартиру, отца, Воровского, 'Мартова,
Аксельрода, Зиновьева, Дана и сразу понял, отчего увидел лица этих людей:
"реферат" был их самым любимым словом -- турнир идей; пусть победит умнейший
-- не сильнейший, ум мощнее силы, ибо не преходящ, а постоянен...
...Сашенька, сказал он себе, сынок, любимые, простите меня... По моей


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 [ 28 ] 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Володихин Дмитрий - Колонисты
Володихин Дмитрий
Колонисты


Свержин Владимир - Марш обреченных
Свержин Владимир
Марш обреченных


Посняков Андрей - Кольцо зла
Посняков Андрей
Кольцо зла


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека