Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

заклинавшие меня о чем-то, грозившие чем-то, -- я на них мало обращал
внимания; впрочем, помню одного дурака, особенно надоедливого, в желтом
шелку, под красным зонтиком; он сидел верхом на муле, природная унылость
которого усугублялась присутствием крупных ледяных сосулек под глазами,
образовавшихся из замерзших слез.
Я видел с большой высоты темную болотную котловину, всю дрожащую от
игры бесчисленных родников, что напоминало ночной небосклон с рассыпанными
по нему звездами, -- да так и называлась она: Звездная Степь. Перевалы
поднимались за облака, переходы были тяжелые. Мы раны вьючных животных
смазывали смесью йодоформа и вазелина. Случалось, проночевав в совершенно
пустынном месте, вдруг утром видим: широким кольцом вокруг нас выросли за
ночь, как черные грибы, юрты разбойников, -- очень скоро, однако,
исчезавшие.
Исследовав тибетские нагорья, я пошел на Лоб-Нор, чтобы уже оттуда
возвратиться в Россию. Тарым, одолеваемый пустыней, изнемогая, из самых
последних вод образует обширное тростниковое болото, нынешний
Кара-Кошук-Куль, Лоб-Нор Пржевальского, -- и Лоб-Нор ханских времен, -- что
бы ни говорил Ритгофен. Оно окаймлено солончаками, но вода солена только у
самых берегов, -- да и не рос бы камыш вокруг соленого озера. Как-то,
весной, я в пять дней объехал его. Там, в трехсаженных тростниках, мне
удалось открыть замечательную полуводяную бабочку с первобытной системой
жилок. Кочковатый солончак был усеян раковинами моллюсков. Вечерами, при
полном безмолвии, доносились стройные мелодичные звуки лебяжьего полета;
желтизна камыша особенно отчетливо выделяла матовую белизну птиц. В сих
местах в 1862-ом году полгода прожило человек шестьдесят староверов с женами
и детьми, после чего ушли в Турфан, а куда девались затем -- неизвестно.
Далее -- пустыня Лоб: каменистая равнина, ярусы глинистых обрывов,
стеклянисто-соленые лужи; белое пятнышко в сером воздухе: одинокая пьерида
Роборовского, уносимая ветром. В этой пустыне сохранились следы древней
дороги, по которой за шесть веков до меня проходил Марко Поло: указатели ее,
сложенные из камней. Как в тибетском ущелье я слышал интересный гул вроде
барабанного боя, пугавший наших первых пилигримов, так и в пустыне, во время
песчаных бурь, я видел и слышал то же, что Марко Поло: "шопот духов,
отзывающих в сторону" и среди странного мерцания воздуха без конца
проходящие навстречу вихри, караваны и войска призраков, тысячи призрачных
лиц, как-то бесплотно прущих на тебя, насквозь тебя, и вдруг рассеивающихся.
В двадцатых годах 14-го века, когда великий землепроходец умирал, его
друзья, собравшись у его ложа, умоляли его отказаться от того, что казалось
им невероятным в его книге -- сбавить ее чудеса путем разумных выпусков; он
же ответствовал, что не поведал и половины виденного на самом деле.
Всг это волшебно держалось, полное красок и воздуха, с живым движением
вблизи и убедительной далью; затем, как дым от дуновения, оно поддалось
куда-то и расплылось, -- и опять Федор Константинович увидел мертвые и
невозможные тюльпаны обоев, рыхлый холмик окурков в пепельнице, отражение
лампы в черном оконном стекле. Он распахнул окно. Исписанные листы на столе
вздрогнули, один завернулся, другой плавно скользнул на пол. В комнате сразу
стало сыро и холодно. Внизу, по пустой, темной улице, медленно проехал
автомобиль, -- и странно, почему-то как раз эта медленность напомнила Федору
Константиновичу множество мелких неприятных вещей, -- только-что минувший
день, пропущенный урок, -- и когда он представил себе, что утром придется
звонить обманутому старику, у него сразу стеснилось сердце каким-то
отвратительным унынием. Но лишь снова он окно затворил, и, уже ощущая
пустоту между согнутыми пальцами, повернулся к терпеливо ожидавшей лампе, к
рассыпанным черновикам, к еще теплому перу, незаметно скользнувшему в руку
(объяснив пустоту и ее восполнив), он сразу попал опять в тот мир, который
был столь же ему свойственен, как снег -- беляку, как вода -- Офелии.
Он помнил с живостью невероятной, словно сохранил тот солнечный день в
бархатном футляре, последнее возвращение отца, в июле 1912 года. Елизавета
Павловна уже давно поехала встречать мужа за десять верст на станцию: она
всегда встречала его одна, и всегда случалось так, что никто толком не знал,
с какой стороны они вернутся, справа ли или слева от дома, так как дорог
было две, одна -- подлиннее и поглаже, -- по шоссе и через село, другая --
покороче и поухабистей -- через Песчанку. Федор на всякий случай надел
галифе и приказал оседлать лошадь, -- но всг равно не мог решиться выехать
отцу навстречу, боясь его пропустить. Он тщетно старался справиться с
раздувшимся, преувеличенным временем. Редкая бабочка, на днях пойманная
среди гонобобля торфяного болота, еще не высохла на расправилке: он всг
трогал кончиком булавки ее брюшко, -- увы, оно было еще мягкое, значит,
нельзя было снять бумажных полос, сплошь закрывающих крылья, которые ему так
хотелось показать отцу в полной их красоте. Он слонялся по усадьбе в
каком-то тяжелом болезненном волнении, завидуя тому, как другие переживают
эти крупные, пустые минуты. С речки доносились отчаянно-страстные вопли
купавшихся деревенских ребят, и этот гомон, всегда игравший в глубине
летнего дня, теперь звучал вроде дальних оваций. Таня восторженно и мощно
качалась на качелях в саду, стоя на доске; по летящей белой юбке так мчалась



фиолетовая тень листвы, что рябило в глазах, блузка сзади то отставала, то
прилипала к спине, обозначая впадину между сведенных лопаток, один
фокс-терьер лаял снизу на нее, другой гонялся за трясогузкой, радостно
скрипели канаты, и казалось, что Таня взмывает так, чтобы увидеть за
деревьями дорогу. Француженка под муаровым зонтиком, с давно неслыханной
любезностью делилась своими опасениями (поезд опоздает часа на два, а то и
совсем не придет) с Браунингом, которого ненавидела, а тот бил себя стэком
по краге -- он не был полиглотом. Ивонна Ивановна выходила то на одну, то на
другую веранду с тем недовольным выражением на маленьком лице, которое у нее
всегда появлялось при радостных событиях. Около служб было особое оживление:
качали воду, кололи дрова, огородник нес в двух продолговатых, запачканных
красным, корзинах землянику. Жаксыбай, пожилой киргиз, коренастый,
толстолицый, со сложными морщинами у глаз, спасший в 92-ом году Константину
Кирилловичу жизнь (застрелил навалившуюся на него медведицу) и живший теперь
на покое, больной грыжей, в лешинском доме, надел свой синий бешмет с
карманами в виде полумесяцев, лакированные сапоги, красную в блестках
тюбетейку, подпоясался шелковым кушаком с кисточками, уселся у кухонного
крыльца и долго уже так сидел на угреве, с горящей на груди серебряной
цепочкой часов, в тихом и праздничном ожидании.
Вдруг, тяжело взбегая по закругленной тропе, ведущей вниз, к речке, из
теневой глубины появился с диким блеском в глазах, с уже кричавшим, но еще
беззвучным ртом, старый, в седых подусниках, слуга Казимир: прибежал с
вестью, что из-за ближней излучины, с моста, послышался топот (быстрая
деревянная дробь копыт, сразу осекавшаяся), -- залог того, что сейчас
промчится коляска мягкой дорогой вдоль парка. Федор бросился к ней -- между
стволами, по мху и чернике -- а там, за крайней тропинкой, уже неслись,
скользя над уровнем низеньких елок, со стремительностью некоего видения,
голова кучера и его васильковые рукава. Он кинулся назад, -- и в саду
содрогались покинутые качели, а у подъезда стояла порожняя коляска со смятым
пледом, поднималась по ступеням мать, волоча за собой дымчатый шарф, -- и
Таня висела на шее у отца, который, свободной рукой вынув часы, смотрел на
них, ибо всегда любил знать, за сколько минут доехал от станции до дому.
В следующем году, занятый научными трудами, он никуда не ездил, а уже
весною 1914 года начал подготовлять новую экспедицию в Тибет, вместе с
орнитологом Петровым и английским ботаником Россом. Внезапно война с немцами
оборвала всг это.
Войну он воспринял, как досадную помеху, становившуюся со временем всг
досаднее. Родня была почему-то уверена, что Константин Кириллович тотчас
отправится добровольцем, во главе дружины: его почитали чудаком, но чудаком
мужественным. На самом же деле, Константин Кириллович, который вступил в
свой шестой десяток всг с тем же запасом здоровья, легкости, свежести,
неразменных сил -- и, пожалуй, еще охотнее, чем прежде, готов был одолевать
горы, тангутов, непогоду и тысячу других опасностей, не снившихся домоседам,
-- теперь не только засел дома, но старался не замечать войны, а если и
говорил о ней, то лишь со злобным презрением. "Мой отец, -- писал Федор
Константинович, вспоминая то время, -- не только многому меня научил, но еще
поставил самую мою мысль по правилам своей школы, как ставится голос или
рука. Таким образом, к жестокости войны я был довольно равнодушен; я
допускал даже, что можно находить известную прелесть в меткости выстрела, в
опасности разведки, в тонкости маневра; но этими маленькими удовольствиями
(к тому же лучше представленными в других специальных отраслях спорта, как
то: охота на тигра, игра в крестики, профессиональный бокс) ничуть не
искупался оттенок мрачного идиотизма, присущий всякой войне".
Между тем, несмотря на "непатриотическую позицию Кости", как выражалась
тетя Ксения (прочно и умело, через "большие связи", укрывшая мужа-офицера в
тыловую тень), суетность войны проникала в дом. Елизавету Павловну втянули в
лазаретную работу, причем это освещалось так, что она, дескать, своей
энергией возмещает праздность мужа, "больше занятого азиатскими козявками,
чем славой русского оружия", как и было указано, между прочим, в одной
бодрой газете. Завертелись грамофонные пластинки с романсом "Чайка",
переодетым в защитную форму (...Вот прапорщик юный со взводом пехоты...);
появились в доме какие-то сестрички с кудряшками из-под косынки, ловко
стучавшие папироской о портсигар, прежде чем закурить; бежал на фронт сын
швейцара, ровесник Федора, и Константина Кирилловича просили содействовать
его возвращению; Таня хаживала в материнский лазарет учить русской грамоте
мирного восточного бородача, которому резали ногу всг выше и выше, обгоняя
гангрену; Ивонна Ивановна вязала напульсники; по праздникам артист Феона
развлекал солдат фарсовыми песенками; на любительских спектаклях играли
"Вова приспособился"; в журналах печатались стишки, посвященные войне:
Теперь ты бич судьбы над родиною милой,
Но светлой радостью заблещет русский взор,
Когда постигнет он германского Аттилы
Бесстрастным временем отмеченный позор!


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 [ 25 ] 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Никитин Юрий - Чародей звездолета "Агуди"
Никитин Юрий
Чародей звездолета "Агуди"


Сертаков Виталий - Проснувшийся Демон
Сертаков Виталий
Проснувшийся Демон


Шилова Юлия - Отрекаются любя. Я подарю тебе небо в алмазах
Шилова Юлия
Отрекаются любя. Я подарю тебе небо в алмазах


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека