Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

китайскую, когда странствовал; вообще держался независимо; был до крайности
суров и решителен в своих отношениях с туземцами, никаких не давая поблажек
мандаринам и ламам; на стоянках упражнялся в стрельбе, что служило
превосходным средством против всяких приставаний. Этнография не интересовала
его вовсе, что некоторых географов весьма почему-то раздражало, а большой
приятель его, ориенталист Кривцов, чуть ли не плача укорял его: "Хоть бы ты
одну свадебную песенку привез, Константин Кириллович, хоть бы одежку какую
изобразил". Был один казанский профессор, который особенно нападал на него,
исходя из каких-то гуманитарно-либеральных предпосылок, обличая его в
научном аристократизме, в надменном презрении к Человеку, в невнимании к
интересам читателя, в опасном чудачестве, -- и еще во многом другом. А
как-то, на международном банкете в Лондоне (и этот эпизод мне нравится всего
больше), Свен Гедин, сидевший с моим отцом рядом, спросил его, как это так
случилось, что неслыханно свободно путешествуя по запретным местам Тибета, в
непосредственной близости Лхассы, он не осмотрел ее, на что отец отвечал,
что ему не хотелось пожертвовать ни одним часом охоты ради посещения еще
одного вонючего городка (one more filthy little town), -- и я так ясно вижу,
как он должно быть прищурился при этом.
Он был наделен ровным характером, выдержкой, сильной волей, ярким
юмором; когда же он сердился, гнев его был как внезапно ударивший мороз
(бабушка, за его спиной, говорила, что: "Все часы в доме остановились"), и я
хорошо помню эти внезапные молчания за столом, и сразу появлявшееся какое-то
рассеянное выражение на лице у матери (недоброжелательницы из нашей родни
уверяли, что она "трепещет перед Костей"), и как в конце стола иная из
гувернанток поспешно прикрывала ладошкой зазвеневший было стакан. Причиной
его гнева мог быть чей-нибудь промах, просчет управляющего (отец хорошо
разбирался в хозяйстве), легкомысленное суждение о близком ему человеке,
политическая пошлость в базарно-патриотическом духе, развиваемая
незадачливым гостем, и наконец -- какой-нибудь мой проступок. Он, перебивший
на своем веку тьму тьмущую птиц, он, привезший однажды, только-что
женившемуся ботанику Бергу, целиком весь растительный покров горной
разноцветной лужайки величиною с площадь комнаты (я его и представил себе
так -- свернутым в ящике, как персидский ковер), найденный где-то на
страшной высоте, среди голых скал и снегов, -- он не мог мне простить
лешинского воробья, зря подстреленного из монтекристо, или шашкой
изрубленную мною осинку на берегу пруда. Он не терпел мешканья,
неуверенности, мигающих глаз лжи, не терпел ничего приторного и притворного,
-- и я уверен, что уличи он меня в физической трусости, то меня бы он
проклял.
Я еще не всг сказал; я подхожу к самому может быть главному. В моем
отце и вокруг него, вокруг этой ясной и прямой силы было что-то, трудно
передаваемое словами, дымка, тайна, загадочная недоговоренность, которая
чувствовалась мной то больше, то меньше. Это было так, словно этот
настоящий, очень настоящий человек, был овеян чем-то, еще неизвестным, но
что может быть было в нем самым-самым настоящим. Оно не имело прямого
отношения ни к нам, ни к моей матери, ни к внешности жизни, ни даже к
бабочкам (ближе всего к ним, пожалуй); это была и не задумчивость, и не
печаль, -- и нет у меня способа объяснить то впечатление, которое
производило на меня его лицо, когда я извне подсматривал, сквозь окно
кабинета, как, забыв вдруг работу (я в себе чувствовал, как он ее забыл, --
словно провалилось или затихло что-то), слегка отвернув большую, умную
голову от письменного стола и подперев ее кулаком, так что от щеки к виску
поднималась широкая складка, он сидел с минуту неподвижно. Мне иногда
кажется теперь, что, как знать, может быть, удаляясь в свои путешествия, он
не столько чего-то искал, сколько бежал от чего-то, а затем, возвратившись,
понимал, что оно всг еще с ним, в нем, неизбывное, неисчерпаемое. Тайне его
я не могу подыскать имени, но только знаю, что оттого то и получалось то
особое -- и не радостное, и не угрюмое, вообще никак не относящееся к
видимости жизненных чувств, -- одиночество, в которое ни мать моя, ни все
энтомологи мира не были вхожи. И странно: может быть наш усадебный сторож,
корявый старик, дважды опаленный ночной молнией, единственный из людей
нашего деревенского окружения научившийся без помощи отца (научившего этому
целый полк азиатских охотников) поймать и убить бабочку, не обратив ее в
кашу (что, конечно, не мешало ему деловито советовать мне не торопиться
весной ловить мелких бабочек, "малявок", как он выражался, а дожидаться
лета, когда они подростут), именно он искренне и без всякого страха и
удивления считавший, что мой отец знает кое-что такое, чего не знает никто,
был по-своему прав.
Как бы то ни было, но я убежден ныне, что тогда наша жизнь была
действительно проникнута каким-то волшебством, неизвестным в других семьях.
От бесед с отцом, от мечтаний в его отсутствие, от соседства тысячи книг,
полных рисунков животных, от драгоценных отливов коллекций, от карт, от всей
этой геральдики природы и каббалистики латинских имен, жизнь приобретала
такую колдовскую легкость, что казалось -- вот сейчас тронусь в путь. Оттуда
я и теперь занимаю крылья. В кабинете отца между старыми, смирными семейными



фотографиями в бархатных рамках, висела копия с картины: Марко Поло покидает
Венецию. Она была румяна, эта Венеция, а вода ее лагун -- лазорева, с
лебедями вдвое крупнее лодок, в одну из коих спускались по доске маленькие
фиолетовые люди, чтобы сесть на корабль, ждущий поодаль со свернутыми
парусами, -- и я не могу отделаться от этой таинственной красоты, от этих
древних красок, плывущих перед глазами как бы в поисках новых очертаний,
когда теперь воображаю снаряжение отцовского каравана в Пржевальске, куда
обычно сам он прибывал из Ташкента на почтовых, вперед отправив на протяжных
груз запасов на три года. Его казаки по соседним аулам закупали лошадей,
ишаков, верблюдов; готовились вьючные ящики и сумы (чего только не было в
этих веками испытанных сартских ягтанах и кожаных мешках, от коньяка до
дробленого гороха, от серебра в слитках до гвоздей для подков); и после
панихиды на берегу озера у могильной скалы Пржевальского, увенчанной
бронзовым орлом -- вокруг которого безбоязненно располагались местные фазаны
-- караван трогался в путь.
Я вижу затем, как, прежде чем втянуться в горы, он вьется между холмами
райски-зеленой окраски, столько-же зависящей от их травяного покрова, кипца,
сколько от яблочно-яркой породы, эпидотового сланца, слагающей их. Идут
гуськом, эшелонами, плотные, сбитые калмыцкие лошади: парные, ровного веса
вьюки охвачены арканом дважды, так, чтобы не ерзало ни что, и каждый эшелон
ведет за повод казак. Впереди каравана, с берданкой за плечом и сеткой для
бабочек наготове, в очках, в коломянковой блузе, верхом на белом своем
тропотуне едет отец в сопровождении джигита. Позади же отряда -- геодезист
Куницын (так я это вижу), величавый старик, невозмутимо пространствовавший
полвека, со своими инструментами в футлярах -- хронометрами, буссолями,
искусственным горизонтом, -- и когда он останавливается, чтобы делать
засечки да записывать азимуты в журнал, его лошадь держит препаратор,
маленький, анемичный немец, Иван Иванович Вискотт, бывший гатчинский
аптекарь, которого мой отец когда-то научил приготовлению птичьих шкурок и
который с тех пор участвовал во всех его экспедициях, покамест не помер от
гангрены летом 1903 года в Дын-Коу.
Далее я вижу горы: хребет Тянь-Шань. В поисках перевалов (нанесенных на
карты по расспросным данным, но впервые исследованных отцом) караван
поднимался по кручам, по узким карнизам, соскальзывал на север, в степь,
кишевшую сайгачатами, и поднимался опять на юг, тут переходя вброд потоки,
там стараясь пройти в полную воду, -- и вверх, вверх по едва проходимым
тропам. Как играло солнце! От сухости воздуха была поразительно резка
разница между светом и тенью: на свету такие вспышки, такое обилие блеска,
что порой невозможно смотреть на скалу, на ручей; в тени же -- мрак,
поглощающий подробности: так что всякая краска жила волшебно умноженной
жизнью, и менялась масть лошадей, входивших в тополевую прохладу.
От гула воды в ущелье человек обалдевал, каким-то электрическим
волнением наполнялась грудь и голова; вода мчалась со страшной силой,
гладкая однако, как раскаленный свинец, но вдруг чудовищно надувалась,
достигнув порога, громоздя разноцветные волны, с бешеным ревом падая через
блестящие лбы камней, и с трех саженей высоты, из-под радуг рухнув во мрак,
бежала дальше, уже по другому: клокоча, вся сизая и снежная от пены, и так
ударялась то в одну, то в другую сторону конгломератового каньона, что
казалось, не выдержит гудящая крепь горы; по скатам которой, меж тем, в
блаженной тишине цвели ирисы, -- и вдруг, из еловой черни на ослепительную
альпийскую поляну вылетало стадо маралов, останавливалось трепеща... нет,
это лишь воздух трепетал, -- они уже скрылись.
Особенно ясно я себе представляю -- среди всей этой прозрачной и
переменчивой обстановки, -- главное и постоянное занятие моего отца,
занятие, ради которого он только и предпринимал эти огромные путешествия. Я
вижу, как, наклоняясь с седла, среди грохота скользящих каменьев, он сачком
на длинном древке зацепляет с размаху и быстрым поворотом кисти закручивает
(так, чтобы полный шуршащего биения конец кисейного мешка перелег через
обруч) какого-нибудь царственного родственника наших аполлонов, рыщущим
полетом несущегося над опасными осыпями; и не только он сам, но и другие
наездники (младший урядник Семен Жаркой, например, или бурят Буянтуев, или
еще тот представитель мой, которого в течение всего моего отрочества я
посылал вдогонку отцу), бесстрашно лепясь по скалам, преследуют белую,
многоочитую бабочку, ловят ее, наконец; -- и вот она в пальцах отца,
мертвая, с загнутым книзу, желтовато-волосистым, похожим на вербную сережку,
телом и с кровавым крапом у корней сложенных крыльев, глянцевито хрустких с
исподу.
Он избегал мешкать, особенно для ночевок, на китайских постоялых
дворах, не любя их за "суету, лишенную души", т. е. состоящую из одних
криков, без малейшего намека на смех; но странно, -- потом в его памяти
запах этих таней, этот особый воздух всякого места китайской оседлости --
прогорклая смесь кухонного чада, дыма от сжигаемого назема, опия и конюшни
-- говорил ему больше о его любимой охоте, нежели вспоминаемое благовоние
нагорных лугов.
Передвигаясь с караваном по Тянь-Шаню, я вижу теперь, как близится


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 [ 23 ] 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Емилина Ника - Демон
Емилина Ника
Демон


Лукьяненко Сергей - Конкуренты
Лукьяненко Сергей
Конкуренты


Роллинс Джеймс - Пирамида
Роллинс Джеймс
Пирамида


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека