Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

материи, к устойчивому равновесию, которое означает смерть. Чтобы
существовать, жизнь должна подпитываться упорядоченностью, но, поскольку
высокая упорядоченность нигде, кроме живой материи, не существует, жизнь
обречена на самопожирание: приходится разрушать, чтобы жить, и питаться
упорядоченностью, которая годится в пищу постольку, поскольку поддается
уничтожению. Не этика, а физика диктует этот закон.
Первым это подметил, кажется, Шредингер, но он, увлеченный древними
греками, не заметил того, что можно было бы назвать, вслед за Раппопортом,
позором жизни, ее врожденным изъяном, укорененным в самой структуре
действительности. Я возражал, ссылаясь на фотосинтез растений: они
обходятся - или, во всяком случае, могут обходиться - без уничтожения
других живых организмов, поскольку питаются солнечными квантами. Зато весь
животный мир паразитирует на растительном, отвечал Раппопорт. Философствуя
на свой лад, он и вторую особенность человека (присущую, впрочем, едва ли
не всем организмам), а именно наличие пола, выводил из статистической
термодинамики, в ее информационном ответвлении. Сползание в хаос,
угрожающее любой упорядоченности, неизбежно ведет к обеднению информации
при ее пересылке; чтобы противостоять гибельному шуму, чтобы все шире
распространять достигнутую на время упорядоченность, необходимо вновь и
вновь сличать "наследственные тексты"; именно это сличение, считывание,
призванное устранять "ошибки", есть оправдание и причина возникновения
половых различий. Следовательно, в информационной физике сигналов, в
теории связи следует искать "виновников" появления пола. Считывание
наследственной информации в каждом поколении было условием, без которого
жизнь не могла бы сохраниться, а все остальные наслоения - биологические,
поведенческие, психические, культурные - вторичны; это лес последствий,
выросший из твердого, законами физики сформированного семени.
Я возражал ему: дескать, он возводит двуполость во всеобщий закон,
превращает ее в космическую постоянную. Он только усмехался, уклоняясь от
прямого ответа. В другом веке, в другую эпоху он, несомненно, стал бы
суровым мистиком, основателем доктрины; а в наше время, отрезвляемое
избытком открытий, которые, словно шрапнель, разрушают монолитность любой
доктрины, в эпоху неслыханного ускорения прогресса и разочарования в нем
он был всего лишь комментатором и аналитиком.
Помню, как-то он говорил мне, что обдумывал возможность построения
чего-то вроде метатеории философских систем, иначе говоря, такой
универсальной программы, которая позволила бы автоматизировать
системотворчество: машина, настроенная должным образом, начнет с создания
уже существующих систем, а потом заполнит пробелы, оставшиеся по
недосмотру или из-за непоследовательности великих онтологов. Новые
философии она изготовляла бы с эффективностью автомата, производящего
винтики или ботинки. Он даже приступил к этой работе, составил словарь,
синтаксис, правила транспозиции, категориальные иерархии, что-то вроде
метатеории типов, включая их семантический анализ, но потом решил, что
занятие это бесплодное, игра не стоит свеч, ведь из нее ничего не
следовало, кроме самой возможности появления все новых сетей, клеток,
зданий и даже хрустальных дворцов, построенных из слов. Он был
мизантропом, и неудивительно, что у изголовья его кровати лежал томик
Шопенгауэра - а не Библия, как у меня. Идея подставить вместо понятия
материи понятие воли казалась ему забавной.
- Собственно, можно было бы назвать "это" попросту тайной, - говорил
он, - и квантовать ее, рассеивать, подвергать дифракции, фокусировать и
разрежать; а если допустить, что "воля" может быть абсолютно отчуждена от
чувствующих существ, да еще наделить ее способностью к "самодвижению", той
склонностью к вечной беготне, которая так раздражает нас в атомах,
доставляя сплошные хлопоты - математические и не только, - если допустить
все это, то что, собственно, мешает нам согласиться с Шопенгауэром?
Время возрождения шопенгауэровского видения мира еще впереди, утверждал
Раппопорт. Впрочем, он вовсе не был апологетом этого маленького,
неистового, необузданного немца.
- Его эстетика непоследовательна. Может, он не умел этого выразить -
genius temporis [дух времени (лат.)] не позволял. В пятидесятые годы мне
довелось увидеть испытание атомной бомбы. Известно ли вам, мистер Хогарт
(он называл меня только так), что на свете нет ничего прекраснее цветовой
гаммы атомного гриба? Никакие описания, никакие снимки не могут передать
это чудо! Жаль только, длится оно каких-нибудь десять - двадцать секунд, а
потом от земли к небу вздымается грязная пыль - ее всасывает, как
пылесосом, по мере того как огненный пузырь распухает. Наконец огненный
шар уносится, словно детский воздушный шарик, и весь мир на мгновенье
становится пурпурно-розовым. Помните? "С перстами пурпурными Эос..."
Девятнадцатый век твердо верил, что все несущее смерть безобразно. А мы
теперь знаем, что оно бывает прекраснее апельсиновых рощ, - любой цветок
потом кажется блеклым и тусклым... И все это именно там, где радиация
убивает за доли секунды!
Я слушал, утонув в кресле, и, признаюсь, нередко терял нить его



рассуждений. Мой мозг, как старая лошадь молочника, упорно сворачивал на
привычный путь - к звездному сигналу, и мне приходилось заставлять себя не
думать о нем; может, если эту ниву на время забросить, что-то само
прорастет? Такое случается.
Другим моим собеседником был Тайхемер Дилл, Дилл-младший, физик, с
отцом которого я был знаком... Впрочем, это целая история. Дилл-старший
преподавал в университете в Беркли. Он был довольно известным математиком
старшего поколения, имел репутацию отличного педагога, уравновешенного и
терпеливого, хотя и требовательного. Почему я не снискал его одобрения, не
знаю. Конечно, мы отличались по складу ума; кроме того, меня увлекала
область эргодики, к которой Дилл относился пренебрежительно; но я всегда
чувствовал, что дело не только в математике. Я приходил к нему со своими
идеями (к кому же мне было идти?), а он гасил меня, как свечу, небрежно
отодвигал в сторону все, что я хотел ему сообщить, и всячески поощрял
моего коллегу Майерса, пестовал его, как розовый бутон.
Майерс шел по его стопам; положим, он неплохо разбирался в
комбинаторике, но я и тогда считал ее засыхающей ветвью. Ученик развивал
идеи учителя, поэтому учитель верил в ученика, и все же не так это было
просто. Может быть, Дилл питал ко мне инстинктивную, как бы животную,
неприязнь? Может, я был слишком назойлив, слишком уверен в себе, в своих
силах? Глуп я был, вот что. Я ничего не понимал, но ничуточки не обижался
на Дилла. Майерса-то я терпеть не мог и до сих пор помню молчаливое
сладостное удовлетворение, которое испытал, случайно встретившись с ним
годы спустя. Он работал статистиком в какой-то автомобильной фирме - если
не ошибаюсь, в "Дженерал моторс".
Но мне было мало того, что Дилл так жестоко обманулся в своем
избраннике. Мне вовсе не нужно было его поражение; я хотел, чтобы он
поверил в меня. И, закончив сколько-нибудь значительную работу, я каждый
раз представлял себе, как Дилл смотрит на готовую рукопись. Скольких
усилий стоило мне доказать, что его вариационная комбинаторика - всего
лишь несовершенная аппроксимация эргодической теоремы! Пожалуй, ни одну
работу ни до, ни после этого я не отделывал так старательно; и, как знать,
не родилась ли вся теория групп, позднее названных группами Хогарта, из
той скрытой страсти, под напором которой я вывернул корнями наружу всю
аксиоматику Дилла, а затем, словно желая сделать что-то еще - хотя делать
там, собственно, было уже нечего, - начал разыгрывать из себя
метаматематика, чтобы взглянуть на эту анахроничную конструкцию свысока,
мимоходом. Многие из тех, кто еще тоща предрекал мне незаурядное будущее,
удивлялись моему интересу к маргинальным проблемам.
Разумеется, я никому не открыл истинную причину, скрытый мотив этих
стараний. Чего я, собственно, ожидал? Что Дилл зауважает меня, извинится
за Майерса, признается, как сильно он ошибся во мне? Конечно, нет. Мысль о
каком-то покаянии этого, как будто лишенного возраста старца с ястребиным
лицом была слишком нелепа, чтобы я принял ее всерьез. Исполнение желаний
не представлялось мне сколько-нибудь определенно. Слишком они были
конфузными и какими-то мелкими. Подчас человек, которого все уважают и
даже любят, в душе мечтает лишь об одном: о расположении кого-то с
безразличным видом стоящего в стороне, пусть даже он ничего не значит в
глазах остальных.
Кем был в конце концов Дилл-старший? Рядовым преподавателем математики,
каких у нас десятки. Но подобные доводы мне бы не помогли, тем более что я
и себе самому не признался бы в истинном смысле и целях своих стараний,
подогреваемых задетой амбицией. И все же, получая из типографии оттиски
своих работ - свежие, выглаженные и словно обретшие новый блеск, - я
переживал минуты ясновидения: мне являлся сухопарый, долговязый, чопорный
Дилл с лицом, похожим на изображения Гегеля, а Гегеля я не выносил, не мог
его читать - несносна была его уверенность, что сам абсолют вещает его
устами к вящей славе прусского государства. Теперь-то я вижу, что Гегель
был ни при чем, - на его место я подставлял другую особу.
Издалека я видел Дилла несколько раз, на съездах и конференциях, - и
обходил его стороной, как будто не узнавая. Однажды он заговорил со мной
сам, учтиво и уклончиво, а я поспешил распрощаться - дескать, спешу,
срочно должен уйти; собственно, я уже ничего не хотел от него, словно он
был мне нужен только в воображении. Я закончил свой главный труд, на меня
пролился ливень похвал, вышла моя первая биография, я чувствовал, что
близок к какой-то - ни разу не названной - цели, и как раз тогда встретил
его опять. До меня доходили слухи о его болезни, но я не думал, что она
могла так его изменить. Я заметил его в большом магазине самообслуживания.
Он толкал перед собой тележку с банками, я шел вплотную за ним. Нас
окружала толпа. Быстро, украдкой я разглядел его мешковатые, обрюзгшие
щеки и, узнав его, почувствовал что-то вроде отчаяния. Это был ставший
вдруг маленьким старичок с обвисшим животом, с мутным взглядом и
приоткрытым ртом, шаркающий ногами в больших калошах; на воротнике у него
таял снег. Он толкал тележку, толпа подталкивала его, а я отпрянул, словно
бы в ужасе, думая только о том, как побыстрее уйти, убежать. Я в мгновение


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 [ 22 ] 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Каменистый Артем - Сердце мира
Каменистый Артем
Сердце мира


Роллинс Джеймс - Черный орден
Роллинс Джеймс
Черный орден


Посняков Андрей - Разбойный приказ
Посняков Андрей
Разбойный приказ


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека