Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

чувству удовлетворенной гармонии, когда он эту встречу отодвигал за предел
земной жизни.
А с другой стороны... Бывает, что в течение долгого времени тебе
обещается большая удача, в которую с самого начала не веришь, так она не
похожа на прочие подношения судьбы, а если порой и думаешь о ней, то как бы
со снисхождением к фантазии, -- но когда наконец, в очень будничный день с
западным ветром, приходит известие, просто, мгновенно и окончательно
уничтожающее всякую надежду на нее, то вдруг с удивлением понимаешь, что,
хоть и не верил, а всг это время жил ею, не сознавая постоянного, домашнего
присутствия мечты, давно ставшей упитанной и самостоятельной, так что теперь
никак не вытолкнешь ее из жизни, не сделав в жизни дыры. Так и Федор
Константинович, вопреки рассудку и не смея представить себе ее воплощения,
жил привычной мечтой о возвращении отца, таинственно украшавшей жизнь и как
бы поднимавшей ее выше уровня соседних жизней, так что было видно много
далекого и необыкновенного, как когда его, маленького, отец поднимал под
локотки, чтобы он мог увидеть интересное за забором.
После первого вечера, освежив надежду и убедившись, что в сыне та же
надежда жива, Елизавета Павловна больше не упоминала о ней словесно, но, как
всегда, она подразумевалась во всех их разговорах, особенно потому, что не
так уж много они разговаривали вслух: часто случалось, что после нескольких
минут оживленного молчания Федор вдруг замечал, что всг время оба отлично
знали, о чем эта двойная, как бы подтравная речь, вдруг выходившая наружу
одним ручьем, обоим понятным словом. И бывало, они играли так: сидя рядом и
молча про себя воображая, что каждый совершает одну и ту же лешинскую
прогулку, они выходили из парка, шли дорожкой вдоль поля (слева, за
ольшаником, речка), через тенистое кладбище, где кресты в пятнах солнца
показывали руками размер чего-то пребольшого, и где было как-то неловко
срывать малину, через речку, опять вверх, лесом, опять к речке, к Pont des
Vaches, и дальше, сквозь сосняк, и по Chemin du Pendu, -- родные, не режущие
их русского слуха прозвания, придуманные еще тогда, когда деды были детьми.
И вдруг, среди этой безгласной прогулки, которую две мысли проделывали,
пользуясь по правилам игры мерой человеческого шага (хотя в один миг могли
бы облететь свои владения), оба останавливались и говорили, где кто
находится, и когда оказывалось, как это бывало часто, что ни один не обогнал
другого, остановившись в том же перелеске, -- у матери и сына вспыхивала
одна и та же улыбка сквозь общую слезу.
Очень скоро они опять вошли в свой внутренний ритм общения, ибо мало
было нового, чего бы они уже не знали из писем. Она дорассказала ему о
недавней свадьбе Тани, которая теперь, с незнакомым Федору мужем, ладным,
спокойным, очень вежливым и ничем незамечательным господином, "работающим в
области радио", уехала до января в Бельгию, и что, когда вернутся, то она
поселится с ними на новой квартирке, в огромном доме у одной из парижских
застав: рада была выехать из маленькой, с крутой темной лестницей,
гостиницы, где до того жила с Таней в крохотной, но многоугольной комнате,
целиком поглощаемой зеркалом и посещаемой разнокалиберными клопами -- от
прозрачно-розовых малюток до коричневых, дубленых толстяков, -- жившими
семьей то за стенным календарем с левитановским видом, то поближе к делу, за
пазухой рваных обоев, прямо над двуспальной кроватью; но радуясь новоселью,
она и опасалась его: зять не пришелся ей по душе, и было что-то притворное в
Танином бодром, показном счастье, -- "ну, понимаешь, он не совсем нашего
круга", -- как-то сжав челюсти и глядя вниз, выговорила она, -- но это было
не всг, да впрочем Федор уже знал о том другом человеке, которого любила
Таня, который не любил ее.
Они довольно много выходили, Елизавета Павловна как всегда будто искала
чего-то, быстро обводя мир летучим взглядом переливчатых глаз. Немецкий
праздничек выдался дождливым, панели от луж казались дырявыми, в окнах тупо
горели огни елок, кое-где на углах рекламный рождественский дед в красном
зипуне, с голодными глазами, раздавал объявления. В витринах универсального
магазина какой-то мерзавец придумал выставить истуканы лыжников, на
бертолетовом снегу, под Вифлеемской звездой. Как то видели скромное
коммунистическое шествие, -- по слякоти, с мокрыми флагами -- все больше
подбитые жизнью, горбатые, да хромые, да кволые, много некрасивых женщин и
несколько солидных мещан. Отправились посмотреть на дом, на квартиру, где
втроем два года прожили, но швейцар уже был другой, прежний хозяин умер, в
знакомых окнах были чужие занавески, и как то ничего нельзя было сердцем
узнать. Побывали в кинематографе, где давалась русская фильма, причем с
особым шиком были поданы виноградины пота, катящиеся по блестящим лицам
фабричных, -- а фабрикант всг курил сигару. И конечно он ее повел к
Александре Яковлевне.
Знакомство не совсем удалось. Чернышевская встретила гостью со скорбной
ласковостью, явно показывая, что опыт горя давно и крепко связывает их; а
Елизавету Павловну больше всего интересовало, как та относится к стихам
Федора, и почему никто не пишет о них. "Можно вас поцеловать?" -- спросила
Чернышевская на прощание, уже привставая на цыпочки, -- была на голову ниже
Елизаветы Павловны, которая и склонилась к ней с какой-то невинной и



радостной улыбкой, совершенно уничтожавшей смысл объятья. "Ничего, надо
терпеть, -- сказала Александра Яковлевна, выпуская их на лестницу и
прикрывая подбородок краем пухового платка, в который куталась. -- Надо
терпеть, -- я так научилась терпеть, что могла бы давать уроки терпения, но
я думаю, вы тоже хорошо прошли эту школу".
"Знаешь, -- сказала Елизавета Павловна, осторожно-легко сходя с
лестницы и не оборачивая опущенной головы к сыну, -- я, кажется, просто
куплю гильзы и табак, а то так выходит дороговатенько", -- и тотчас добавила
тем же голосом: "Господи, как ее жалко". И точно, нельзя было Александру
Яковлевну не пожалеть. Ее муж вот уже четвертый месяц содержался в приюте
для ослабевших душой, в "желтоватом доме", как он сам игриво выражался в
минуты просвета. Еще в октябре Федор Константинович как то и посетил его
там. В разумно обставленной палате сидел пополневший, розовый, отлично
выбритый и совершенно сумасшедший Александр Яковлевич, в резиновых туфлях, и
непромокаемом плаще с куколем. "Как, разве вы умерли?" -- было первое, что
он спросил, -- скорее недовольно, чем удивленно. Состоя "председателем
общества борьбы с потусторонним", он всг изобретал различные средства для
непропускания призраков (врач, применяя новую систему "логического
потворства", не препятствовал этому) и теперь, исходя вероятно из другой ее
непроводности, испытывал резину, но повидимому результаты до сих пор
получались скорее отрицательные, потому что, когда Федор Константинович
хотел было взять для себя стул, стоявший в сторонке, Чернышевский
раздраженно сказал: "Оставьте, вы же отлично видите, что там уже сидят
двое", -- и это "двое", и шуршащий, всплескивающий при каждом его движении
плащ, и бессловесное присутствие служителя, точно это было свидание в
тюрьме, и весь разговор больного показались Федору Константиновичу
невыносимо карикатурным огрублением того сложного, прозрачного, еще
благородного, хотя и полубезумного, состояния души, в котором так недавно
Александр Яковлевич общался с утраченным сыном. Тем ядрено-балагурным тоном,
который он прежде приберегал для шуток -- а теперь говорил всерьез, -- он
стал пространно сетовать, всг почему-то по-немецки, на то, что люди-де
тратятся на выдумывание зенитных орудий и воздушных отрав, а не заботятся
вовсе о ведении другой, в миллион раз более важной борьбы. У Федора
Константиновича была на окате виска запекшаяся ссадина, -- утром стукнулся о
ребро парового отопления, второпях доставая из-под него закатившийся
колпачок от пасты. Вдруг оборвав речь, Александр Яковлевич брезгливо и
беспокойно указал пальцем на его висок, "Was haben Sie da?", -- спросил он,
болезненно сморщась, -- а затем нехорошо усмехнулся и, всг больше сердясь и
волнуясь, начал говорить, что его не проведешь, -- сразу признал, мол,
свежего самоубийцу. Служитель подошел к Федору Константиновичу и попросил
его удалиться. И идя через могильно-роскошный сад, мимо жирных клумб, где в
блаженном успении цвели басисто-багряные георгины, по направлению к
скамейке, на которой его ждала Чернышевская, никогда не входившая к мужу, но
целые дни проводившая в непосредственной близости от его жилья, озабоченная,
бодрая, всегда с пакетами, -- идя по этому пестрому гравию между миртовых,
похожих на мебель, кустов и принимая встречных посетителей за параноиков,
Федор Константинович тревожно думал о том, что несчастье Чернышевских
является как бы издевательской вариацией на тему его собственного,
пронзенного надеждой горя, -- и лишь гораздо позднее он понял всг изящество
короллария и всю безупречную композиционную стройность, с которой включалось
в его жизнь это побочное звучание.
За три дня до отъезда матери, в большом, хорошо знакомом русским
берлинцам зале, принадлежащем обществу зубных врачей, судя по портретам
маститых дантистов, глядящих со стен, состоялся открытый литературный вечер,
в котором участвовал и Федор Константинович. Народу набралось мало, было
холодно, у дверей покуривали всг те же примелькавшиеся представители местной
русской интеллигенции, -- и, как всегда, Федор Константинович, увидев то или
иное знакомое, симпатичное лицо, устремлялся к нему с искренним
удовольствием, сменявшимся скукой после первого разгона беседы. К Елизавете
Павловне присоединилась в первом ряду Чернышевская; и по тому, как мать
изредка поворачивала то туда, то сюда голову, поправляя сзади прическу,
Федор, витавший по залу, заключил, что ей мало интересно общество соседки.
Наконец начали. Сперва читал писатель с именем, в свое время печатавшийся во
всех русских журналах, седой, бритый, чем-то похожий на удода старик, со
слишком добрыми для литературы глазами; он прочел толково-бытовым говорком
повесть из петербургской жизни накануне революции, с героиней, нюхавшей
эфир, шикарными шпионами, шампанским, Распутиным и
апокалиптически-апоплексическими закатами над Невой. После него некто Крон,
пишущий под псевдонимом Ростислав Странный, порадовал нас длинным рассказом
о романтическом приключении в городе стооком, под небесами чуждыми: ради
красоты, эпитеты были поставлены позади существительных, глаголы тоже
куда-то улетали, и почему-то раз десять повторялось слово "сторожко" ("она
сторожко улыбку роняла", "зацветали каштаны сторожко"). После перерыва густо
пошел поэт: высокий юноша с пуговичным лицом, другой, низенький, но с
большим носом, барышня, пожилой в пенснэ, еще барышня, еще молодой, наконец


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [ 18 ] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Березин Федор - Атака Скалистых гор
Березин Федор
Атака Скалистых гор


Шилова Юлия - Душевный стриптиз, или Вот бы мне такого мужа
Шилова Юлия
Душевный стриптиз, или Вот бы мне такого мужа


Круз Андрей - Прорыв
Круз Андрей
Прорыв


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека