Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

Достаточно было бы привести количественные, так сказать,
характеристики: сколько томов, страниц, часов и т. п. В его
отчетах явно ощущался дух именно отчета перед кем-то, перед
чем-то. Он отчитывался. Перед собою? Звучит это, конечно,
красиво, но реальности тут мало: скорее искусственный домысел,
больше литературный, чем жизненный. Что значит - перед собою?
Это требует некоего раздвоения психики, почти комического: я
пишу себе же, отчитываюсь и жду решения...
Думаю, предполагаю, что дело обстояло несколько иначе, что
возникли отчеты из необходимости анализа: с каждым годом у
Александра Александровича Любищева возрастало ощущение ценности
времени, какое появляется к зрелости у каждого человека, у него
же - особенно. Система вырабатывала уважение к каждой частице
времени, благоговение перед временем.
Эта характерная черта подмечалась людьми, хорошо знавшими
его. "Время его жизни, - писал Павел Григорьевич Светлов, - это
не его собственность, оно отпущено ему для работы в науке,
именно в этом заключается его долг и главная радость его жизни.
Во имя исполнения этого долга он экономил время, учитывая все
часы и минуты, бывшие в его распоряжении".
Он отчитывался за время, "отпущенное" ему, как выразился
Павел Григорьевич Светлов, за время одолженное Кем? Здесь мы
касаемся уже его философии жизни, отношения к цели, к Разуму, к
сложнейшим вопросам бытия, в которых я не готов разбираться. И
не решаюсь.
Мне ясно лишь одно: его Система не была сметой
расчетливого плановика - скорее ее можно сравнить с
потребностью исповедаться перед Временем. То чувство
благоговения перед жизнью, о котором пишет Альберт Швейцер, у
Любищева имело свои оттенок - благоговение перед Временем.
Система его была одухотворена чувством ответственности перед
Временем, куда входило и понятие человека, и всего народа, и
истории. Итак, он много сделал, поскольку следовал своей
системе, поскольку никогда не считал полчаса малым временем.
Его мозг можно назвать великолепно организованной машиной
для производства идей, теории, критики. Машина, умеющая творить
п ставить проблемы. Неукоснительно действующая в любых
условиях. Четко запрограммированная на важнейшую биологическую
проблему и безупречно проработавшая с 1916 года, то есть 56 лет
подряд. Нет, сам он, как уже выяснилось, не был роботом,
отнюдь: он страдал, и грустил, и совершал безрассудные
поступки, причинял себе неприятности, так что во всем остальном
он был подвержен обычным человеческим страстям. "С моей точки
зрения, - говорил он сам, - представление о человеке как о
машине есть суеверие, примерно такое же, как суеверие, что
лежит в основе составления гороскопов".
Пример с гороскопами не случаен - считалось, что звезды
жестко предопределяли судьбу человека. Любищев предопределил
себя сам. Для Любищева была предопределена не судьба, не
поступки, не переживания, а его работа. Так, по крайней мере,
вытекало из его Системы. Все было расписано, вычислено для
достижения цели. Ради этого - планировалось, подсчитывалось,
было распределено по входным и выходным каналам. И отчитываться
он должен был - насколько он продвинулся вперед, к цели.
Однако чем дальше, тем загадочнее становился его путь - то
и дело он отклоняется в сторону. Без видимых причин
беспорядочно, надолго отвлекается, забывая и своей главной
задаче. При этом нельзя сказать, что он человек разбросанный:
начав какую-нибудь работу, он кончает ее, но сама эта работа -
посторонняя, никак не предвиденная.
В 1953 году, казалось бы ни с того ни с сего, он садится
за работу "О монополии Лысенко в биологии". Сперва это были
некоторые практические предложения, потом они разрослись в
труд, имеющий свыше семисот страниц. В 1969 году так же
неожиданно он пишет "Уроки истории науки". Пишет воспоминания о
своем отце; печатает в "Вопросах литературы" статью
"Дадонология"; ни с того ни с сего разражается "Замечаниями о
мемуарах Ллойд-Джорджа"; пишет вдруг трактат об абортах; и тут
же - эссе "Об афоризмах Шопенгауэра", п следом - "О значении
битвы при Сиракузах в мировой истории". Ну что ему Сиракузы? С
какого боку? Хотя... известные наши историки-античники
советуются с ним, посылают ему на отзыв рефераты, книги. Он
выступает как знаток античной истории, но для них,
специалистов, он интересен не только как знаток, а как
мыслитель - и здесь у него свои взгляды, своя трактовка, свой



еретизм.
В той же статье о Сиракузах он пишет: "Казалось бы, что
если бы в этой битве верх одержали Афины, то они сумели бы под
своей гегемонией объединить всех эллинов, создать обширное
государство, в рамках которого шло бы безостановочное развитие
эллинской культуры... Эту точку зрения я все время воспринимал
без критики. Афины казались каким-то чудом истории - на
крошечном клочке земли, разделенном еще на множество мелких
полисов, возникла поразительной высоты культура, которая и
сейчас вызывает наше восхищение: искусство, литература,
философия, наука и едва ли не первая попытка демократического
строя... И постоянным антагонистом великолепных Афин было
мрачное солдафонское государство Спарты с его полным
отсутствием культурного наследства... пламенной
самовлюбленностью и ограниченностью".
Как и все, он считал, что правда на стороне афинян и что
афиняне, возглавляемые талантливым Алкивиадом, должны были
победить. Но обратите внимание на следующую фразу: "...Сейчас
ряд соображений заставляет меня решительно изменить свои
взгляды па роль Афин в мировой истории". И далее он излагает по
порядку соображения, подробно аргументируя их.
Можно подумать, что его профессия - история Афин или, по
крайней мере, древняя история, и какие-то новые материалы
заставили его передумать, пересмотреть и изменить свой взгляд
на роль Афин. Разве придет в голову, что это пишет биолог?
Опять-таки дело не в эрудиции. Поражает другое: ему, биологу,
не дает покоя роль Афин в мировой истории!
Теперь, когда его нет, любой вопрос безответен - надо
рыться в письмах, рукописях, чтобы найти ответ. Изучая его
отчеты, я уяснил, что в этот период он готовил работу о
расцвете и упадке цивилизации и поэтому продумывал роль Афин.
Так что все это - не игры досужего ума. А работу о цивилизациях
он затеял потому, что считал необходимым раскритиковать
социал-дарвинистские взгляды крупнейшего английского генетика
Рональда Фишера, который пытался социологию свести к биологии и
доказать, что генетика - ведущий фактор прогресса человечества,
причина расцвета и упадка цивилизации.
Вероятно, во многом, что кажется у Любищева случайным,
можно проследить необходимость и связь с его главной работой.
Но есть и вещи совсем неприкаянные, начисто посторонние. С
какой стати он берется за трактат о Марфе Борецкой, садится за
труд об Иване Грозном? Конечно, и это можно оправдать и
обосновать. Особенно хорошо обоснованы бывают слабости. Любищев
явно не умеет себя ограничивать. Он увлекается вещами для него
посторонними, ввязывается в дискуссии, не имеющие к нему
прямого отношения. Что ему за дело до постулатов этики - на то
есть специалисты-философы; какого черта ему надо писать свыше
пятидесяти страниц "Замечаний о мемуарах Ллойд-Джорджа" - это
же непозволительная роскошь! Это может позволить себе лишь
праздный ум... существует древняя поговорка: врач не может быть
хорошим врачом, если он только хороший врач. То же с учеными.
Если ученый - только ученый, то он не может быть крупным
ученым. Когда исчезает фантазия, вдохновение, то вырождается и
творческое начало. Оно нуждается в отвлечениях. Иначе у ученого
остается лишь стремление к фактам. ...Отвлечения занимали все
больше и больше места в его работе. Он сам сетовал, что не в
состоянии укрыться от страстей окружающего мира, но я думаю,
что и свои собственные страсти он не в силах был обуздать. Он
не умел соблюдать диету своего ума - в этом смысле он грешил
лакомством или обжорством. Там, где ему попадалось что-либо
вкусненькое для его мощной логики, он не мог удержаться. Как
это сочеталось с его Системой? Да никак. Она становилась
инструментом, на котором он играл что придется - импровизации.
Он учитывал время со всей скрупулезностью, но на что он
его тратил? Друзья и близкие все чаще упрекали его за это,
особенно же остро встал вопрос "надо" или "не надо", когда
Любищев взялся за большую свою работу о положении в биологии:
"...Самое серьезное и самое убедительное для меня в Вашем
письме - это то, что Вы ощущаете свое молчание как болезнь, что
оно, в сущности, и есть причина болезни. Это прекрасное мужское
свойство... Я видела, что мужчины - очевидно, люди с более
глубокой социальной совестью, чем мы, бабье, - всегда болели, а
часто и умирали, если не могли говорить о науке пли искусстве
того, что им велела совесть". И далее: "...Но ведь у вас есть и
долг перед наукой (в более глубоком смысле социальный), который


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 [ 18 ] 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Максимов Альберт - Нашествие. Хазарское безумие
Максимов Альберт
Нашествие. Хазарское безумие


Глуховский Дмитрий - Метро 2034
Глуховский Дмитрий
Метро 2034


Головачев Василий - Кто мы? Зачем мы? Опыт трансперсонального восприятия
Головачев Василий
Кто мы? Зачем мы? Опыт трансперсонального восприятия


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека