Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

видели мы, всезнающие дети, когда, бывало, тому или другому из
нас приснится дурной сон, и разбуженная звериным воплем, она
появлялась из соседней комнаты, босая, простоволосая, подняв
перед собою свечу, миганьем своим обращавшую в чешую золотые
блестки на ее кроваво-красном капоте, который не прикрывал ее
чудовищных колыханий; в эту минуту она казалась сущим
воплощением Иезавели из "Atha-lie", дурацкой трагедии Расина,
куски которой мы, конечно, должны были знать наизусть вместе со
всяким другим лжеклассическим бредом.
6
Всю жизнь я засыпал с величайшим трудом и отвращением.
Люди, которые, отложив газету, мгновенно и как-то запросто
начинают храпеть в поезде, мне столь же непонятны, как, скажем,
люди, которые куда-то "баллотируются" или вступают в масонские
ложи, или вообще примыкают к каким-либо организациям, дабы в
них энергично раствориться. Я знаю, что спать полезно, а вот не
могу привыкнуть к этой измене рассудку, к этому еженощному,
довольно анекдотическому разрыву со своим сознанием. В зрелые
годы у меня это свелось приблизительно к чувству, которое
испытываешь перед операцией с полной анестезией, но в детстве
предстоявший сон казался мне палачом в маске, с топором в
черном футляре и с добродушно-бессердечным помощником, которому
беспомощный король прокусывает палец. Единственной опорой в
темноте была щель слегка приоткрытой двери в соседнюю комнату,
где горела одна лампочка из потолочной группы, и куда
Mademoiselle из своего дневного логовища часов в десять
приходила спать. Без этой вертикали кроткого света мне было бы
не к чему прикрепиться в потемках, где кружилась и как бы таяла
голова. Удивительно приятной перспективой была мне субботняя
ночь, та единственная ночь в неделе, когда Mademoiselle,
принадлежавшая к старой школе гигиены и видевшая в наших
английских привычках лишь источник простуд, позволяла себе
роскошь и риск ванны -- чем продлевалось чуть ли не на час
существование моей хрупкой полоски света. В петербургском доме
ей отведенная ванная находилась в конце дважды загибающегося
коридора, в каких-нибудь двадцати ударах сердца от моего
изголовья, и, разрываясь между страхом, что ей вздумается
сократить свое торжественное купанье, и завистью к мирному
посапыванию брата за ширмой, я никогда не успевал
воспользоваться лишним временем и заснуть, пока световая щель в
темноте все еще оставалась залогом хоть точки моего я в
бездне. И наконец они раздавались, эти неумолимые шаги: вот они
тяжело приближаются по коридору и, достигнув последнего колена,
заставляют невесело брякать какой-нибудь звонкий предметик,
деливший у себя на полке мое бдение. Вот--вошла в соседнюю
комнату. Происходит быстрый пересмотр и обмен световых
ценностей: свечка у ее кровати скромно продолжает дело лампы,
которая, со стуком взбежав на две ступени дивного добавочного
света, тут же отменяет его и с таким же стуком тухнет. Моя
вертикаль еще держится, но как она тускла и ветха, как
неприятно содрогается всякий раз, что скрипит мадемуазелина
кровать... Наступает период упадка: она читает в постели Бурже.
Слышу серебристый шелест оголяемого шоколада и чирканье
фруктового ножа, разрезающего страницы новой Revue des Deux
Mondes. Я даже различаю знакомый зернистый присвист ее дыханья.
И все время, в ужасной тоске, я стараюсь приманить ненавистный
сон, ибо знаю, что сейчас будет. Ежеминутно открываю глаза,
чтобы проверить, там ли мой мутный луч. Рай -- это место, где
бессонный сосед читает бесконечную книгу при свете вечной
свечи! И тут-то оно и случается: защелкивается футляр пенсне;
шуркнув, журнал перемещается на ночной столик; Mademoiselle
бурно дует; с первого раза подшибленное пламя выпрямляется
вновь; при втором порыве свет гибнет. Бархатный убийственный
мрак ничем не прерван, кроме моих частных беззвучных
фейерверков, и я теряю направление, постель тихо вращается, в
паническом трепете сажусь и всматриваюсь в темноту. Господи,
ведь знают же люди, что я не могу уснуть без точки света,-- что
бред, сумасшествие, смерть и есть вот эта совершенно черная
чернота! Но вот, постепенно приноравливаюсь к ней, взгляд
отделяет действительное мерцание от энтоптического шлака, и
продолговатые бледноты, которые, казалось, плывут куда-то в
беспамятстве, пристают к берегу и становятся слабо, но бесценно
светящимися вогнутостями между складками гардин, за которыми



бодрствуют уличные фонари.
Невероятными, ничтожными казались эти ночные невзгоды в те
восхитительные утра, когда не только ночь, но и зима
проваливалась в мокрую синь Невы, и веяло в лицо лирической
шероховатой весной северной палеарктики, и можно было с
полушубка на бобровом меху перейти на синее пальто с якорьками
на медных пуговицах. Сияли крыши, гремел Исакий, и нигде я не
видел такой фиолетовой слякоти, как на петербургских мостовых.
On se promenait en voiture--или en йquipage (Ездили кататься в
коляске -- в экипаже (франц.)), как говорилось
по-старинке в русских семьях. Черносливового цвета плюш
величественно холмится на груди у Mademoiselle, расположившейся
на заднем сиденье открытого ландо с моим торжествующим и
заплаканным братцем, которого я, сидя напротив, иногда
напоследок лягаю под общим пледом -- мы еще дома повздорили;
впрочем, обижал я его не часто, но и дружбы между нами не было
никакой -- настолько, что у нас не было даже имен друг для
друга -- Володя, Сережа,-- и со странным чувством думается мне,
что я мог бы подробно описать всю свою юность, ни разу о нем не
упомянув. Ландо катится, машисто бегут лошади, свежо шее, и
немного поташнивает; и, надуваясь ветром высоко над улицей, на
канатах, поперек Морской у Арки, три полосы полупрозрачных
полотнищ--бледно-красная, бледно-голубая и просто линялая --
усилиями солнца и беглых теней лишаются случайной связи с
каким-то неприсутственным днем, но зато теперь, в столице
памяти, несомненно празднуют они пестроту того весеннего дня,
стук копыт по торцам, начало кори, распушенное невским ветром
крыло птицы, с одним красным глазком, на шляпе у Mademoiselle.
7
Она провела с нами около восьми лет, и уроки становились
все реже, а характер ее все хуже. Незыблемой скалой кажется она
по сравнению с приливом и отливом английских гувернанток и
русских воспитателей, перебывавших у нас; со всеми ними она
была в дурных отношениях. Предпосылки ее обид отличались
тончайшими оттенками. Летом редко садилось меньше двенадцати
человек за стол, а в дни именин и рождений бывало по крайней
мере втрое больше, и вопрос, где ее посадят, был для нее жгуч.
Из Батова в тарантасах и шарабанах приезжали Набоковы, Лярские,
Рауши, из Рождествена -- Василий Иванович, держась за кушак
кучера (что отец мой считал неприличным), из Дружноселья --
Витгенштейны, из Митюшина -- Пыхачевы; были тут и равные
отцовские и материнские дальние родственники, компаньонки,
управляющие, гувернантки и гувернеры; Рождественский доктор
прикатывал на своих легоньких дрожках, запряженных крутошеей
цирковой понькой с гривкой, как зубная щетка; и в прохладном
вестибюле звучно сморкался и все это упаковывал в платок, и
проверял в высоких зеркалах свой белый шелковый галстук милый
Василий Мартынович, принесший, в зависимости от сезона, любимые
цветы матери или отца -- зеленоватые влажные ландыши в туго
скрипучем букете или крупный пук словно синеных васильков,
перевязанных алой лентой. Интересно, кто заметит, что этот
параграф построен на интонациях Флобера.
Особенно зорко следила Mademoiselle за одной из беднейших
набоковских родственниц, Надеждой Ильиничной Назимовой, старой
девой, кочевавшей всякое лето из одного поместья в другое и
слывшей художницей,--она выжигала цветные русские тройки по
дереву и переписывалась славянской вязью с сочленами какого-то
черносотенного союза. Жидковолосая, с челкой, с громадным,
земляничного цвета, лицом, которое было столь скошено набок,
вследствие застуженного в печальной молодости флюса, что речь
ее, как бы рупорная, казалась направленной в собственное левое
ухо, она была уродлива и очень толста, фигурой походя на
снежную бабу, т. е. была менее хорошо распределена, чем
Mademoiselle. Когда, бывало, эти две дамы плыли одна навстречу
другой по широкой аллее парка и безмолвно разминались --
Надежда Ильинична с лопухом, пришпиленным ради свежести к
волосам, a Mademoiselle под муаровым зонтиком, обе в кушачках и
объемистых юбках, которые ритмично со стороны на сторону мели
подолами по песку, они очень напоминали те два пузатых
электрических вагона, которые так однообразно и невозмутимо
расходились посреди ледяной пустыни Невы. "Je suis une sylphide
а cotй de ce monstre" ("Я сильфида по сравнению с этим
чудовищем" (франц.)),--презрительно говаривала


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 [ 17 ] 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Орлов Алекс - Фактор превосходства
Орлов Алекс
Фактор превосходства


Лукин Евгений - Благие намерения
Лукин Евгений
Благие намерения


Никитин Юрий - Имортист
Никитин Юрий
Имортист


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека