Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

зубчатые стены, и шлемы в профиль. Обращаюсь ко всем родителям
и наставникам: никогда не говорите ребенку "Поторопись!".
Последний этап моего путешествия наступал, когда, вымытый,
вытертый, я доплывал наконец до островка постели. С веранды,
где шла без меня обольстительная жизнь, мать поднималась
проститься со мной. Стоя коленями на подушке, в которой через
полминуты предстояло потонуть моей звенящей от сонливости
голове, я без мысли говорил английскую молитву для детей,
предлагавшую -- в хореических стихах с парными мужскими рифмами
-- кроткому Иисусу благословить малого дитятю. В соединении с
православной иконкой в головах, на которой виднелся смуглый
святой в прорези темной фольги, все это составляло довольно
поэтическую смесь. Горела одна свеча, и передо мной, над
иконкой, на зыбкой стене колыхалась тень камышовой ширмы, и то
туманился, то летел ко мне акварельный вид -- сказочный лес,
через стройную глушь которого вилась таинственная тропинка;
мальчик в сказке перенесся на такую нарисованную тропинку прямо
с кровати и углубился в глушь на деревянном коньке; и, дробя
молитву, присаживаясь на собственные икры, млея в припудренной,
преддремной, блаженной своей мгле, я соображал, как перелезу с
подушки в картину, в зачарованный лес -- куда, кстати, в свое
время я и попал.
4
Несоразмерно длинная череда английских бонн и
гувернанток--одни бессильно ломая руки, другие загадочно
улыбаясь -- встречает меня при моем переходе через реку лет,
словно я бодлеровский дон Жуан, весь в черном. Был я трудный,
своенравный, до прекрасной крайности избалованный ребенок
(балуйте детей побольше, господа, вы не знаете, что их
ожидает!). Могу себе представить, как этим бедным
воспитательницам иногда бывало скучно со мной, какие длинные
письма писали они в тишине своих скучных комнат. Я теперь читаю
курс по европейской литературе в американском университете
тремстам студентам.
Мисс Рэчель, простую толстуху в переднике, помню только по
английским бисквитам (в голубой бумагой оклеенной жестяной
коробке, со вкусными, миндальными, наверху, а
пресно-сухаристыми--внизу), которыми она нас -- трехлетнего и
двухлетнего -- кормила перед сном (а вот, кстати, слово "корм",
"кормить" вызывает у меня во рту ощущение какой-то теплой
сладкой кашицы -- должно быть совсем древнее, русское
няньковское воспоминание). Я уже упоминал о довольно
строгонькой мисс Клэйтон, Виктории Артуровне: бывало,
разваливаюсь или горблюсь, а она тык меня костяшками руки в
поясницу, или еще сама противно расправит и выгнет стан,
показывая, значит, как надобно держаться. Была томная,
черноволосая красавица с синими морскими глазами, мисс Норкот,
однажды, потерявшая на пляже в Ницце белую лайковую перчатку,
которую я долго искал среди всякой пестрой гальки, да ракушек,
да совершенно округленных и облагороженных морем бутылочных
осколков; она оказалась лесбиянкой, и с ней расстались в
Аббации, Была небольшая, кислая, малокровная и близорукая мисс
Хант, чье недолгое у нас пребывание в Висбадене окончилось в
день, когда мы, пятилетний и четырехлетний, бежали из-под ее
надзора и каким-то образом проникли в толпе туристов на
пароход, который унес нас довольно далеко по Рейну, покуда нас
не перехватили на одной из пристаней. Потом была опять Виктория
Артуровна. Помню еще ужасную старуху, которая читала мне вслух
повесть Марии Корелли "Могучий Атом" о том, что случилось с
хорошим мальчиком, из которого нехорошие родители хотели
сделать безбожника. Были и другие. Их череда заходит за угол и
пропадает, и воспитание мое переходит во французские и русские
руки. Немногие часы, оставшиеся на английскую стихию,
посвящались урокам с мистером Бэрнес и мистером Куммингс,
которые не жили у нас, а приходили на дом в Петербурге, где у
нас был на Морской (• 47) трехэтажный, розового гранита,
особняк с цветистой полеской мозаики над верхними окнами. После
революции в него вселилось какое-то датское агентство, а
существует ли он теперь -- не знаю. Я там родился--в последней
(если считать по направлению к площади, против нумерного
течения) комнате, на втором этаже -- там, где был тайничок с
материнскими драгоценностями: швейцар Устин лично повел к нему
восставший народ через все комнаты в ноябре 1917 года.



5
Бэрнес был крупного сложения, светлоглазый шотландец с
прямыми желтыми волосами и с лицом цвета сырой ветчины. По
утрам он преподавал в какой-то школе, а на остальное время
набирал больше частных уроков, чем день мог вместить. При
переезде с одного конца города в другой, он всецело зависел от
несчастных, шлепающих рысцой ванек, и хорошо если попадал на
первый урок с опозданием в четверть часа, а на второй опаздывал
вдвое; к четырехчасовому он добирался уже около половины
шестого. Все это отягощало ожидание; уроки его были прескучные,
и я всегда надеялся, что хоть на этот раз сверхчеловеческое
упорство запоздалого ездока не одолеет серой стены бурана,
сгущающейся перед ним. Это было всего лишь свойственное
восьмилетнему возрасту чувство, возобновление которого едва ли
предвидишь в зрелые лета; однако мне пришлось испытать нечто
очень похожее спустя четверть века, когда в чужом, ненавистном
Берлине, будучи сам вынужден преподавать английский язык, я
бывало сидел у себя и ждал одного особенно упрямого и
бездарного ученика, который с каменной неизбежностью наконец
появлялся (и необыкновенно аккуратно складывал пальто на
добротной подкладке, этаким пакетом на стуле), несмотря на все
баррикады, которые я мысленно строил поперек его длинного и
трудного пути,
Самая темнота зимних сумерек, заволакивающих улицу,
казалась мне побочным продуктом тех условий, которые делал
мистер Бэрнес, чтобы добраться до нас. Приходил камердинер,
звучно включал электричество, неслышно опускал пышно-синие
шторы, с перестуком колец затягивал цветные гардины и уходил.
Крупное тиканье степенных стенных часов с медным маятником в
нашей классной постепенно приобретало томительную интонацию.
Короткие штаны жали в паху, а черные рубчатые чулки шерстили
под коленками, и к этому примешивался скромный позыв, который я
ленился удовлетворить. Мне было -- как выражалась няня сестер,
следовавшая их англичанке в технических вопросах--необходимо
"набаван" (number оnе, в отличие от более основательного
"набату", number two -- да не посетует чопорный русский
читатель на изобилие гигиенических подробностей в этой главе:
без них нет детства). Нудно проходил целый час--Бэрнеса все не
было. Брат уходил в комнату Mademoiselle, и она ему там читала
уже знакомого мне "Генерала Дуракина". Покинув верхний,
"детский", этаж, я лениво обнимал ласковую балюстраду и в
мутном трансе, полуразинув рот, соскальзывал вдоль по
накалявшимся перилам лестницы на второй этаж, где находились
апартаменты родителей (интересно, клюнет ли тут с гнилым мозгом
фрейдист). Обычно они в это время отсутствовали -- мать много
выезжала, отец был в редакции или на заседании,-- и в
сумеречном оцепенении его кабинета молодые мои чувства
подвергались -- не знаю как выразиться -- телеологическому, что
ли, "целеобусловленному" воздействию, как будто собравшиеся в
полутьме знакомые предметы сознательно и дальновидно стремились
создать этот определенный образ, который у меня теперь
запечатлен в мозгу; эту тихую работу вещей надо мной я часто
чувствовал в минуты пустых, неопределенных досугов. Часы на
столе смотрели на меня всеми своими фосфорическими глазками.
Там и сям, бликом на бронзе, бельмом на черном дереве, блеском
на стекле фотографий, глянцем на полотне картин, отражался в
потемках случайный луч, проникавший с улицы, где уже горели
лунные глобусы газа. Тени, точно тени самой метели, ходили по
потолку. Нервы заставлял "полыхнуть" сухой стук о мрамор
столика -- от падения лепестка пожилой хризантемы.
У будуара матери был навесный выступ, так называемый
фонарь, откуда была видна Морская до самой Мариинской площади.
Прижимая губы к тонкой узорчатой занавеске, я постепенно
лакомился сквозь тюль холодом стекла. Всего через одно
десятилетие, в начальные дни революции, я из этого фонаря
наблюдал уличную перестрелку и впервые видел убитого человека:
его несли, и свешивалась нога, и с этой ноги норовил кто-то из
живых стащить сапог, а его грубо отгоняли; но сейчас нечего
было наблюдать, кроме приглушенной улицы, лилово-темной,
несмотря на линию ярких лун, висящих над нею; вокруг ближней из
них снежинки проплывали, едва вращаясь каким-то изящным, почти
нарочито замедленным движением, показывая, как это делается и
как это все просто. Из другого фонарного окна я заглядывался на


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [ 13 ] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Сертаков Виталий - Пленники Пограничья
Сертаков Виталий
Пленники Пограничья


Березин Федор - Красный рассвет
Березин Федор
Красный рассвет


Конан-Дойль Артур - Изгнанники
Конан-Дойль Артур
Изгнанники


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека