Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора

- Ты выучись сначала, Милентий, - посоветовал Гудошников. - Какой тебе прок от этих книжек, когда ты читать не умеешь?
- Читать я умею! - не согласился Милентий. - И по печатному, и по письменному.
- Мало этого, - улыбнулся Гудошников. - Я вот университет почти закончил, а все равно мало.
Милеша покачал головой и неторопко спустился с воза.
- Не понял ты меня, товарищ Микита, - безнадежно крикнул он. - Грамоты мне сейчас много не надо, интересу бы маленько!
Подождав на обочине своего коня, Милеша вскочил на подводу и лег на мешки лицом вниз.
До самого села потом Никита нет-нет да и вспоминал слова печорского мужичка. Вспоминал и ловил взглядом его телегу, плотно уложенные мешки с хлебом, на которых безжизненно тряслась головенка Милеши. Милеша, кажется, спал. На сытое брюхо и впрямь крепко спится...
В Спасском Гудошников выпросил подводу. На этот раз сработал мандат, выданный в Олонце. Председатель сельсовета, увидев магическое - ЧК, долго не упрямился, снарядил в дорогу молчаливого бородатого мужика и лишних вопросов не задавал.
- Поезжай, коли есть охота, - согласился он. - Токо одному-то, поди, жутковато будет в монастыре. Пусто там...
- Куда вывезли монастырское имущество? - спросил Никита.
- А по деревням да селам развезли, - пояснил председатель. - И нам маленько досталось. Лошадей вот дали, веревки, железо. До тебя уж наезжали, спрашивали...
- Кто?
- Да ваши, из чека товарищи.
- А книги? Книги не видели?
- Вроде не видал, - пожал плечами председатель. - Помню, от монахов привозили сети, невод привозили и передки сапожные, а книг не было... Наши-то, спасские, туда не ездят.
До Северьяновой обители оставалось двадцать верст. Лошадь бежала резво, беспокойно оглядываясь назад красным, кровяным глазом. Возница сидел на передке и упорно молчал. Гудошников пробовал разговорить его, спрашивал, как собираются делить Привезенный хлеб, хватит ли его на зиму, много ли ребятишек, однако мужик отмахивался от него двумя-тремя словами, дескать, когда его хватало, хлеба-то? Это ребятишек много, а хлеба всегда мало.
Ближе к вечеру выехали к реке Печоре. Возница остановил коня, выждал, покуда Гудошников сойдет на землю, и, развернувшись, поехал назад.
- Ты куда? - запоздало спросил Гудошников. - А дальше - как?
- Дальше тебе на Монастырский остров надо, - оглянувшись, ответил тот. - Обитель-то на острове. Лодку на берегу пошарь, можа, и найдешь. А мне домой надо, там хлебушек делют!
Гудошников выругался, спустился к воде. Река в этом месте была широкой, на горизонте темнел сосновый бор - то ли остров, то ли противоположный берег, пойди, угадай. Тут еще снежок стало пробрасывать, и застелила пелена речную даль. Никита прошелся по речному откосу и сел на камень. Ни души кругом, да и лодок не видать. Грохот колес за спиной, почти затихший, вдруг стал нарастать, и вскоре на берег вылетела знакомая телега. Мужик бросил вожжи и начал спускаться к воде. Гудошников сунул руку в карман шинели, нащупал маузер...
- Послушай, парень, - неожиданно по-простецки заговорил возница, хотя дорогой звал комиссаром. - Ты, можа, вернешься со мной, а? Пропадешь ведь один-то, на деревянной ноге? Тута, как монастырь закрыли, страшно жить стало. Сказывают, бога прогневали. Один наш спасский мужик пропал... Поехал в монастырь за железом, с куполов железо снять, и до сей поры нету. На что уж Петро Лаврентьев старик бывалый, а и то, сказывают, в Спасское ехать собрался.
- Не пропаду, - сказал Гудошников.
- Ты глянь-ко на себя. Ты же хворый, желтый весь - как жить станешь? Хлеба-то тебе там не припасли. Подохнешь от хвори либо с голодухи, недели не протянешь. Люди сюда не заезжают, а сам на одной ноге далеко ли уйдешь? Вот-вот снега лягут.
- Ничего, - успокоил мужика Никита. - Хлеба у меня недели на две хватит, а дольше мне здесь и делать нечего.
- Ну, гляди сам, - недовольно сказал возница. - Ты вот что, ты к Петру Лаврентьеву прибивайся. У него еще монах какой-то должен жить, рыбаки сказывали...
- Монах? - насторожился Никита.
- Ну, остался один... Втроем-то вам лучше будет. У них, поди, картоха есть, да и мучишка, поди, осталась какая... Правда, сам Петро немножко умом тронутый, городит и городит... Но все равно с имя тебе легше и не так жутко, если зло какое затеется.
- От кого - зло? Что вы все про зло?
- Кто его знает, от кого... - вздохнул тот. - Пропал же наш мужик.
- Спасибо за совет, - бросил Гудошников. - Ты бы еще с лодкой помог.
Возница не спеша полез в прибрежные кусты. Через четверть часа, тяжело пыхтя, он вытащил небольшой дощаник и спустил его на воду.
- Только гляди, береги челн-то, - предупредил он. - Лучше спрячь его в острову, либо камней наложи и утопи, где не глыбко. А то назад не вернешься.
- Спасибо, - Никита был тронут. - Тебя как зовут?
- А что зовут? - пробурчал мужик, садясь в телегу. - Что имя-то мое? Ничего...
Северьянов монастырь был пуст, безлюден и обликом своим напоминал брошенную, сданную без боя крепость. Только непонятно было, отчего так поспешно покинули ее люди: прямо от воды поднимались высокие стены, сложенные из дикого камня, с угрюмой неприступностью глядели бойницы башен, а крепкие, окованные железом ворота выдержали бы любую осаду.
Ворота были распахнуты настежь и уныло скрипели. То был единственный звук в округе.
Гудошников присел неподалеку от монастырской стены, чтобы перевести дух и осмотреться, однако поймал себя на мысли, что оттягивает решающую минуту. Взвоз был крутой, поросший травой, нехожен неезжен, без палки не подняться. Никита отыскал сосновый сучок, сделал несколько шагов в гору и снова остановился. После сомнений у него появилась уверенность, что рукопись не могла бесследно исчезнуть за эти три года-с девятнадцатого, когда Христолюбов передал ее брату, по нынешний, двадцать второй. Рукопись Дивея мала, но не иголка же! Если она пережила такую толщу времени, то переживет и эти три года. Возможно, рукопись станут прятать, скрывать, но хранить ее будут в любом случае. Ее нет смысла уничтожать даже врагам. Напротив, профессор Крон в первую очередь заинтересован найти именно ее. И теперь даже пусть рукописи не окажется здесь, в монастыре, Гудошников, не теряя времени, поедет в Казань, к бывшему игумену, учинит спрос, отыщет иеромонаха Федора. И так дальше, по следам, по дорогам, по России - до тех пор, пока неведомые языческие харатьи не окажутся в его руках...
За стеной обители празднично белел семиглавый собор, золотился купол звонницы, и чудилось Гудошникову: ударят сейчас колокола и поплывет над островом мощное, стоголосое пение церковного хора, потянет запахом ладана, взметнутся хоругви, и вырастет перед глазами черная толпа крестного хода. Никите вспомнилось детство, когда мать, московская мещанка, водила его по воскресеньям в церковь и он стоял там всю заутреню, прислонившись к колонне, с любопытством и страхом глядя на стену, где была изображена картина Страшного суда, на которой толстый змей глотал худеньких, голых людишек.
Через ворота Гудошников вошел на монастырский двор. Повсюду были видны следы лихорадочных сборов: валялись на земле битые стекла, какие-то полуистлевшие тряпки, ломаные бочки, табуреты, шкафы, золоченые рамы иконостасов, половинки икон и еще какое-то барахло, успевшее укрыться травой. Лежали низвергнутые колокола, вверху, в маковках собора, погромыхивало железо, кое-где на куполах торчали обнаженные белые ребра перекрытий. (Никита вспомнил, что видел в Спасском избу, крытую золоченой медью. Вот откуда взялась!)
Одна половина двери собора была распахнута и привязана к шкворню, торчащему из стены, другая чуть ходила на массивном шарнире и протяжно скрипела. Гудошников ступил через порог и остановился. Из узких окон-бойниц под куполом храма били пыльные лучи света, всхлопывали крыльями голуби, тянуло сквозняком, пахло гарью и тленом. Весь пол был усеян битым стеклом, кусками штукатурки, на которых угадывалась роспись; сквозь пустые глазницы окон и ободранные купола вода попадала на стены собора. Фреска, изображавшая, вероятно, Вознесение Христа, почти осыпалась, обнажив кирпичную кладку. Резной, с витыми стойками и золочением иконостас был разбит и лежал грудой перед алтарем:
Гудошников, слушая свои гулкие шаги, прошел за алтарь, осмотрел углы, ниши, но ничего, кроме нескольких икон и потрепанного Евангелия в холщовом переплете, не нашел. Около часа Никита обследовал храм. В ризнице оказалось все перевернуто вверх дном, и, как показалось, совсем недавно. Вывороченные плахи загромождали проход, посередине зияла дыра, свежеразбросанная земля покрывала пол ризницы. В стенной нише Гудошников нашел кипу ненужных бумаг, увесистый том Ветхого Завета, изданный типографией Московской епархии в прошлом веке, и сборник светских анекдотов в "мраморном" переплете. В других углах и закоулках ему попадались опять же современные бумаги, писанные скорописью, печатные богослужебные книги, пособия по теологии - словом, ничего, что бы привлекло внимание.
Покинув стены собора и отдышавшись, Гудошников нырнул в низкие казематы монашеского жилья. Ведь где-то существовало помещение библиотеки! В полутемных кельях и коридорах гулял ветер, сновали рыжие, бесстрашные крысы, одуряюще пахло гнилью. Из пустых келий, расположенных вдоль монастырских стен, каким-то образом он попал в подземелье. Сверху, сквозь решетки, в катакомбы пробивался жидкий дневной свет, капала вода. Приглядевшись, Никита увидел свисающие на пол ржавые цепи. Это была монастырская тюрьма.
Вдруг захотелось на свет, к людям! Он торопливо проковылял по страшному коридору и, отыскав ступени, поднялся вверх. Однако света не было и тут. Как потом выяснилось, он угодил внутрь полой монастырской стены, и полость эта была приспособлена под склад или под бондарку: кругом высились штабели клепки, связки обручей валялись под ногами, опрокинутые верстаки мешали пройти. Никита разыскал дверь и вышел в монастырский двор...
Сквозь рванье снежных туч пробивалось солнце, и остатки золоченой меди вдруг разгорелись светом ярким и божественным. В ясную погоду эти купола, наверное, были видны за десяток верст, и тысячи людей, заметив их издали, повернувшись к ним, крестились и кланялись. Красота горящих маковок, ажурная вязь крестов на них, стройность и величие храма должны были вселять в души народа непоколебимость и святость веры.
Входящий в храм мог одним взглядом лицезреть мироздание: от рождения до смерти, от непорочности до греха, от рая до ада. Все в этом храме - от массивного фундамента и до невесомого креста на куполе-тянулось к небу, к лучезарному свету, и следом должно было увлекать за собой дела и помыслы человеческие. И молящийся, стоя на коленях посреди мироздания, поднимал лицо и простирал руки, просил и благодарил, плакал и смеялся, обращаясь к небу, к золотым куполам, к светлым ликам икон, обложенных тоже золотом. Он мог видеть только блеск и слушать благоговейное пение, летящее сверху. И, ослепший, оглохший, он забывал, что стоит все-таки на земле и землею живет, забывал, что храм, обретший форму и образ мироздания, - творение рук человеческих.
Он забывал, что храм тоже стоит на земле, что его фундамент проникает в твердь. А там, в глубине, есть подземелье с ржавыми цепями, есть осклизлые стены, гадкие рыжие крысы, вонь и чернота вечной ночи. У стройного величественного храма, а значит, и у христианского мироздания, было зеркальное отражение в черном подземном зеркале, созданное тоже для человека...
Так размышлял Гудошников, наплутавшись и выбравшись наконец из тюремных катакомб.
Человек, как к свету, всегда тянулся к красоте. Он творил ее своими руками и сам же восхищался ею. Религией была красота. И только красота могла быть Божественной!
Гудошников плотнее прикрыл дверь в стене, подпер ее обломком рамы. Теперь ясно, почему спасские жители не ходят в монастырь. Вчерашнюю еще красоту храма и его благолепие оживляло присутствие людей. Находиться здесь одному невозможно: слишком ярок контраст между тьмой и светом, между красотой и уродством! К людям! Разыскать Петра Лаврентьева, монаха, оставшегося на острове, и бросить поиски вслепую. Вдруг тот монах - Федор?
- Петро-о! - прокричал Никита, удивившись своему гулкому голосу. Эхо многократно повторило крик с такой чистотой и явственностью, что показалось, на стенах где-то стоят люди и повторяют за ним. - Лаврентьев! - снова крикнул он и, достав маузер, выстрелил. Эхо прогремело пулеметной очередью, разом взлетели вспугнутые голуби и закружились над куполами собора.
"Что же я кричу? - удивленно подумал Гудошников. пряча маузер. - Человек не может жить здесь, значит, людей надо искать за стенами, в жилье... А это теперь не жилье". Он собрался было выйти за ворота, но на глаза попала длинная, приземистая изба, видимо, трапезная, где он еще не был. В трапезной тоже сновали крысы, пахло прелью; столов и скамеек не оказалось, похоже, их вывезли. Пол, как и в ризнице, был взломан в нескольких местах, свежевыброшенная земля истоптана сапогами. "Чекисты искали спрятанное золото", - решил Никита и вернулся в собор, что-то его тянуло туда. Там он снова начал обходить все помещения, еще раз обследуя каждыйугол и закуток.
И тут в одном из темных, сводчатых коридорчиков Гудошников наткнулся на окованную дверь, за которой оказалась винтовая лестница. На ощупь он поднялся куда-то наверх и, еще не зная, что там впереди, четко уловил "книжный" запах. Отворив следующую дверь, Никита очутился в светлой, со стрельчатыми окнами, комнате и замер у порога, щурясь от заходящего солнца. Сначала ему показалось, что в комнату надуло снегу, но, приглядевшись, Гудошников понял, что это посеченная крысами и мышами бумага.
Он опустился на колени, сгреб пригоршню белой трухи и медленно пропустил ее между пальцев, как пропускают песок. Многочисленные полки вдоль стен были также усеяны бумажной массой, среди которой сиротливо торчали обглоданные обложки и корешки книг.
На улице стемнело, и уже зажженная Никитой свечка оплыла наполовину, когда он, обложенный со всех сторон книгами, выпустил из рук последнюю. Сомнений не было. Кто-то опытный побывал здесь до него и выбрал все ценное. Ни единой рукописи, ни одной старопечатной книги не было. Оставалось, по сути, барахло, которое не жалко отдать крысам.
Это означало, что библиотеку все-таки вывезли из монастыря.
Уснуть в эту ночь ему не удалось.
Никита сидел на книгах, спиной к стене, и думалось ему трудно и тяжко. Оказии ждать безнадежно. Не зря его предупреждали, что спасские сюда не заезжают. Выходит, сидеть здесь и медленно умирать с голоду, либо поднимать затопленный челн, плыть к берегу и пешком пробираться в Спасское, пока не выпал снег и не пошла шуга. По снегу на протезе далеко не уйти.
Зря, выходит, лез сюда, зря терял время.
Да! Пора бы ему мыслить здраво, пора бы сесть, разумно прикинуть, что к чему, и не бросаться из стороны в сторону очертя голову. Он, бывший комиссар полка, студент и "красный профессор" университета, а ведь как мальчишка схватился и помчался искать неведомую рукопись. Знал же, помнил, что великие дела и открытия совершаются не с налета, не атакой, а после тяжкой, большой работы. Либо уж волей случая. Надеяться на случай ему уже нельзя. Поскольку чудо должно было произойти еще в Олонце. Теперь же остается только труд, а значит, необходимо запастись терпением и здравомыслием.
Нет же, нет, черт возьми! Идет революция! Время великих страстей и открытий. И все, исключительно все свершается не так, как раньше! Это закон революции!
В гигантской круговерти идей, устремлений и катаклизмов все легкое всплывает и смывается. Лишь золото истины, песчинка к песчинке, накапливается и оседает. Когда, как не в революцию, искать таинственную и неуловимую крупицу истории русского народа? Ее долго и прочно хоронили в недрах таких вот сказочных и мрачных склепов, как Северьянова обитель. Ее замуровали в безвестных толщах религиозной писанины, в рутине и прославленной бюрократической обители русской государственности. И вот-свершилось!.Народ получил доступ к памятникам истории и культуры. Только теперь или никогда можно отыскать рукопись Дивея. И искать следует быстро, стремительно, как в сабельном бою. Иначе рыжие крысы превратят ее в прах, в песок.
Перед рассветом в воспаленный бессонницей мозг пришла первая радостная мысль. Это же прекрасно, что библиотеку вывезли! Значит, народу нужны не только столы из трапезной, веревки, сети и лошади, а еще и старинные книги, вобравшие в себя и хранящие национальную историю и культуру. Нужны, потому что книга - это мироздание красоты и мудрости.
Утром солнце пробило серую твердь облаков, и монастырский двор показался не таким уж грязным и нежилым. Кое-где вдоль стен и строений зеленела травка, воркующие голуби купались в светлой дождевой воде, и тихо шумел сосновый бор за угловой башней.
Раздевшись до пояса, Гудошников спустился вниз, вспугнул голубей и, умывшись, с удовольствием растерся чистой портянкой, которую носил по армейской привычке вместо полотенца, и сразу как-то отступили тяжкие ночные мысли. Он вернулся в помещение библиотеки, достал чистую косоворотку, кальсоны, френч, брюки, с удовольствием переоделся и почувствовал себя совсем хорошо. "Ну, сорвалось в Северьяновой, - размышлял он, - так что же? Если я даже сюда дошел, то уж библиотеку и иеромонаха Фёдора найду!"
Появилось желание побриться, но борода уже отросла и оформилась, и Никита махнул рукой-пусть растет. Он отвинтил от френча орден в розетке (не ходить же с ним по брошенному монастырю!) и спрятал его в карман пиджака. Переложив документы в накладной карман френча (проклятые крысы!), сложил вещи, перевязал их веревкой и подвесил в дверном проеме. Оба каравая хлеба Гудошников положил в котомку и, оставив вещи в библиотеке, пошел налегке.
Он решил все-таки разыскать Петра Лаврентьева и монаха, спросить о Федоре. Еще хотелось просто побродить по окрестностям монастыря, тщательно обдумать свое положение. Теперь времени у Гудошникова было достаточно, почти как у Робинзона.
Никита покинул двор и пошел вдоль северной стены по крутому берегу, поросшему мелким, чахлым сосняком. Солнце плавило верхушки деревьев, слегка пригревало, пахло багульником и хвоей. Почудилось Никите, будто не Монастырский остров это на Печоре, а подмосковный лес, где у дяди Гудошникова был домик и куда они с матерью иногда ездили летом. Там тоже пахло сосной, багульником и грибами...
Он не раз потом вспомнит это утро... Одно время он станет утверждать, что в этот день у него в жизни начался отсчет лет новой эпохи, эпохи разумности. Затем он сам же и опровергнет эти домыслы и скажет, что был всегда разумным, даже холодно-разумным, и поступал, согласуясь с разумом, и другого не мыслил.
И еще раз изменит думам того памятного утра, заявив, что никогда не исходил от разума, а жил, повинуясь зову сердца, и надо жить именно так, ибо революция не терпит подмены горячего сердца холодным расчетом...
Подойдя к обрыву, Гудошников увидел внизу, почти у самой воды, какое-то строение с плоской крышей, с рисунком каменной кладки, приземистое и широкое. Он подобрал палку и, опираясь на нее, начал спускаться. Вдруг это и есть жилище "аборигена" Монастырского острова?
Каменный сарай, как и все остальное, казалось, был сработан монахами на вечность. Лишь в крыше из накатника1, засыпанной камнями и землей, заросшей травой и кустиками, чернела дыра. Никита подошел к двери, по обеим сторонам которой лежали огромные валуны, и толкнул ее от себя...
В круге света, падающего через дыру, навалом лежали книги и связки бумаг. Никита пригнулся и проник внутрь, затаив дыхание. Земляной пол сарая был завален высыпанными из рыбных бочек книгами, свитками, перетянутыми бечевой в пучки. Бочки у стен были наполовину опорожненные и пустые, разбитые вдрызг и с аккуратно выставленными донышками. Похоже, в этом помещении когда-то хранилась солонина.
Гудошников несколько минут ошалело смотрел на погром. Увидеть здесь, в соляном сарае, такое количество книг он не ожидал и совершенно растерялся. В этом чудилась какая-то кричащая неестественность, как те беспризорные дети, что ночевали с ним в сарае на олонецкой помойке. Они были похожи - маленькие дети в заскорузлой одежде, вповалку лежащие на полу, и книги, безжалостно разбросанные и растоптанные чьими-то сапогами.
Наконец опамятовавшись, он взял в руки первую лопавшуюся книгу в иссеченном крысами переплете и раскрыл. Крутая вязь древнерусского письма плыла перед глазами, и смысл слов не доходил до сознания, как в том кошмарном сне на повозке с хлебом.
Нет, не зря в энциклопедиях России отмечалось, что в Северьяновом монастыре сосредоточено крупнейшее собрание древних рукописей. По указу Екатерины отсюда должны были вывезти большую часть книг, однако вывезли лишь несколько самых ценных по тем временам рукописей, остальные же подготовили к отправке, но по каким-то причинам не вывезли.



Никита взял другую книгу, третью, четвертую... Все самое ценное, со знанием дела отобранное, но почему-то варварски разбросанное, лежало перед Гудошниковым. Не с екатерининских же времен!
Он не радовался, не думал о том, что эта находка меняет дело и удача вновь забрезжила перед ним. Он пытался сообразить, почему книги оказались здесь, в соляном складе, и не мог. Это было необъяснимо. Кто-то вначале собрал рукописи, запечатал их 8 бочки, а затем взял да и вывалил под дождь, падающий сквозь дыру в кровле.
Осмысливая это и теряясь в догадках, Гудошников механически и спешно собирал книги и складывал их вдоль стены, как дрова, хотя знал, что лежать им так не годится, что их нужно срочно в сухое отапливаемое помещение. Все действия его были продиктованы сердцем, а не разумом, когда понимаешь, что надежды на спасение нет, но сердце подсказывает: делай так, есть еще возможность. Подобное с ним уже происходило на фронте, после боя, когда он бинтовал раненого красноармейца: шашкой была разрублена ключица, и из раны, словно из меха, - дышало. Он наворачивал один бинт за другим, а из раны все равно дышало, потому что еще дышал красноармеец и из грудной полости вырывался воздух. Тогда он отчаялся, стал кричать, чтобы прислали фельдшера. Человек, казалось, вот-вот умрет на его глазах, а он не в силах помочь. Но и прибежавший фельдшер ничем особенно не помог. Поверх кровавого бинта он наложил новый и велел санитарам везти красноармейца в лазарет...
В сознании Гудошникова всплыло имя - Петр Лаврентьев, бывший узник Северьяновой обители, а ныне вольный житель острова. Вспомнил услышанный в Печоре рассказ, как тот рубил иконы, когда закрывали монастырь, и слова возницы вспомнил: Петро умом тронулся, невменяемый, сумасшедший... Никому другому такой вандализм и в голову не придет!
- Ну, сволочь! - Никита погрозил кулаком и встал с колен. - Пойдем, познакомимся!
Он плотно затворил дверь, привалил ее одним из валунов и заглянул на крышу: неплохо бы и дыру прикрыть чем-нибудь. Потом отмахнулся: теперь если и попадет вода, то книг не достанет, они у стены... Гудошников проверил маузер и, опираясь на палку, заковылял в гору.

* * *

Петра Лаврентьева искать не пришлось. Выйдя на кромку берега, Никита увидел человеческую фигуру, одиноко стоящую на мысу. Черная, бесформенная одежина спускалась до земли и трепетала на ветру. На вид старцу было лет около девяноста, сутулый, длиннорукий, с ввалившимися щеками и белой бородой. Он стоял, опершись на посох, видимо, когда-то принадлежавший игумену по чину, и даже не повернул головы, хотя стук и лязганье протеза слышно было далеко. Никита остановился рядом и тоже оперся на палку.
- Лаврентьев? - спросил он.
Старец не спеша повернулся, скользнул взглядом по шинели Гудошникова, по протезу и снова уставился вдаль, на лес, темнеющий на берегу.
- Ты что же, глухой? - спросил Никита. - Или так одичал, что разговаривать разучился?
- Пытать пришел? - неожиданно проговорил старец тонким, но сильным голосом. - Коли пытать пришел - пытай. Те меня в бок ружьем ширнули... Хоть бы до смерти убили сразу, а то болезнь только причинили.
- Я спросить пришел, - сказал Гудошников.
- Те тоже спрашивали, а потом ширнули, - проговорил Лаврентьев, не поворачиваясь. - Ты вон наган в кармане держишь... Так стреляй.
Никита вынул руку из кармана шинели, отбросил палку.
- Кто книги в сарае трогал? Кто из бочек их вытряхнул?
- Сие мне неведомо, - ровным старческим, тонким голосом проговорил Лаврентьев.
- Когда монастырь закрывали, иконы ты рубил? - спросил Никита.
- Иконы рубил, - признался старец и блеснул глазами. - Книг твоих не трогал... Да я вниз и не спускаюсь. Спущусь, так мне назад не подняться. А пещера моя на горе.
Гудошников замолчал. То, что говорил старец, походило на правду, и сумасшедшим он вовсе не казался. Наоборот, в глазах и лице его были заметны горделивое спокойствие и работа мысли.
- Монах с тобой живет? - после паузы спросил Гудошников. - Тот, что на острове оставался?
Старец взглянул на Никиту иначе-потеплели и, показалось, темнее стали выцветшие глаза.
- Преставился Афанасий, - проронил Лаврентьев и поглядел куда-то в лес. - Недолго протянул, нынче летом и отошел.
- Кто еще есть на острове?
- Приезжают люди, - уклончиво сказал старец. - Одни приехали - пытали о золоте, другие - о гробе серебряном. В бок ружьем ширнули, болит бок-то... А смерти никак нет.
- Ехал бы в Спасское, - посоветовал Никита. - Умрешь тут-похоронить некому будет. Как одному-то жить, без людей?
- А что люди? - спокойно проговорил старец. - Людям нужно золото, серебро. Зачем им выживающий из ума?.. Люди злые. А я привык тут, на острове.
Он переставил посох, оперся на него крепче и вновь стал смотреть на берег, не моргая, не шевелясь и, кажется, не дыша, как изваяние. Никита поднял палку и, не простившись, заковылял назад, к соляному складу. По пути, пока ветреный мыс острова не заслонился монастырской стеной, он оборачивался и глядел на старца Лаврентьева. Тот стоял, не меняя позы, и только ветер развевал его черную хламиду.
В сарае Гудошников расстелил шинель и присел отдохнуть. Ремни от ходьбы по горам натерли и нарезали кожу культи. Он снял протез и закурил. В дверном проеме плескалась река, и солнечные зайчики попадали в сарай. Снова на мгновение вспомнилось детство, и вдруг все стало тонуть в легкой, призрачной дреме. Бессонная ночь давала о себе знать. Никита притушил окурок И прикрылся полой шинели...
Проснулся он сам и сразу же услышал приглушенный говор. В нескольких метрах от него на книгах сидели трое мужчин в рясах и скуфейках. Двое бородатых, один чисто выбритый - все что-то жевали. Рядом, прислоненные к стене, стояли винтовки.
"Что за люди? - пронеслось в мозгу, и рука сама стала искать карман шинели с маузером. - Пришли, пока я спал..."
- Как почивали, комиссар? - спросил бритый, не выговаривая букву "р". Он улыбался.
- Он, вашбродь, еще не проснулся! - засмеялся один из бородачей, показывая щербатый рот, набитый хлебом. - Ишь глазами лупает!
Пришельцы ели хлеб. Его, Гудошникова, хлеб, и умяли уже половину каравая. Щербатый перехватил его взгляд.
- А ничего хлебушек у тебя, комиссарик, вкусный, - похвалил он. - Только большевикам такой ныне дают али всем?
Гудошников молчал, оценивая положение. Пришедшие, если бы не винтовки, выглядели мирно, и рясы на них сидели будто на монахах. Но они ели его хлеб, ели без спроса, и это значило, что...
Сердце его оборвалось, когда он увидел в руках у бритого свои документы.
- Да ты не жилься, - продолжал балагурить щербатый. - Хлебушка не только комиссарское брюхо просит.
Бритый развернул мандат, выданный Мухановым в Олонце, и нахмурился, покусывая губу. Третий, мужик лет тридцати, сидел безучастным и мелко-мелко, по-кроличьи, жевал. Из-под скуфейки его лез наружу кудрявый, густой чуб.
- Эхма! - вздохнул щербатый. - Хлеб твой хорош, да все одно нету на свете лучше нашего донского хлебушка!
Тот, третий, сдавленно хохотнул и, стащив скуфейку, выпустил на волю буйные кудри.
- Итак, Никита Евсеевич, - задумчиво сказал бритый, - какими судьбами в наши отдаленные края?
"Бандиты, - думал Гудошников. - Бритый, похоже, из благородных, наверняка белый офицер. Документы и протез у него. Ну вот и все..." Сознание работало ясно, не оставляя никаких надежд. Он уперся руками и сел. Погибнуть так просто и глупо! Взяли сонного, даже не связали... А зачем его вязать? Куда он без протеза?
- Что же вы, комиссар? Язык отнялся? Ну?
- Позвольте, вашбродь, я спрошу? - щербатый, видно, из казаков, проглотил нежеванное и прочистил, поцыкивая, зубы.
- Погоди, - отмахнулся офицер. - Тут у вас сказано, что вы ногу за революцию потеряли, а не язык. Ну, так что же, Никита Евсеевич?
Гудошников сел, но не мог теперь оторвать руку от шинели. Под рукой, в кармане, был маузер! Сквозь подкладку он чувствовал ладонью его рукоятку и коробку магазина. Сонного его обыскали, вывернули карманы френча, достали документы, вероятно, обшарили все под головой, взяли котомку с хлебом, а маузер был в кармане шинели, расстеленной подкладкой вверх! Видимо, решили, что спит здесь человек военный, а значит, оружие должен держать под рукой и головой. А оно-под ребрами было! И чтобы теперь проникнуть в карман шинели, надо отвернуть ее полу...
- Вот что, комиссар, - выдержав паузу, продолжал офицер, - у нас нет времени долго возиться с вами. Прошу вас, говорите правду, зачем вы приехали в монастырь?
- Грешки свои комиссарские замаливать! - снова расхохотался казак. - Святым мощам поклониться!
"Они чувствуют себя хозяевами, - подумал Гудошников. - Их - трое, я - один, без ноги и без оружия, как им кажется... Потому и не обыскали как следует. Возможно, и не подозревают о маузере/Теперь надо незаметно достать его!"
- Чего с ним канитель разводить? - спросил казак. - Он мне зараз гутарить начнет...
Гудошников не ожидал удара. Вернее, ожидал, но не так скоро. Казак ударил его сапогом в лицо, отчего Никита упал на шинель, прикрыв животом маузер. Во рту стало сладко, онемели губы.
- Последний раз спрашиваю, - не теряя спокойствия, продолжал офицер. - Зачем вас черт понес сюда глядя на зиму, и к тому же инвалида?
Никита подсунул руку под шинель, однако резкий рывок отбросил его назад. "Что им надо? - мелькнуло в сознании. - Они знают уже, комиссар, хотя и бывший... Должны бы шлепнуть, а тянут... Что им надо?"
- Ефим! Раздень его! - приказал офицер и набросился на кудрявого, тем временем уписывающего хлеб:
- А ты чего сидишь? Помогай!
Вдвоем они прижали Никиту к полу и содрали одежду, оставив кальсоны. Он не сопротивлялся, боясь, что в борьбе кто-нибудь из них наступит на маузер, и тогда - конец... Он лишь сделал еще одну попытку достать его, но едва дотянулся до края шинели, как его схватили за руки, завернули их назад и связали веревкой.
"Теперь уж точно - все, - спокойно подумал Никита, решив, что его хотят расстрелять на улице. - Обидно и жалко, что не дотянулся до маузера с первой попытки! Теперь не достать..."
Однако его никуда не повели.
- Вы что-нибудь скажите, комиссар, - попросил офицер. - Меня интересует только цель вашего приезда. В мандате сказано, чтобы вам оказывать помощь и содействие. Может быть, я чем-либо помогу вам?
- Кончайте спектакль, - непослушными, распухшими враз губами проговорил Гудошников. - Глупо, глупо все...
- Кончим, вы не волнуйтесь, - заверил офицер. - Спектакль только начинается, и есть возможность закончить его не так трагически. Разумеется, для вас... Может быть, вы прежде подумаете о его развязке?
"Вешать хотят, - подумал Никита и поежился, мельком глянув на бревна накатника. - Вот как все это бывает... Глупо, до чего же глупо!"
- Подними его, Ефим, - спокойно сказал офицер. - Пусть подумает.
"Когда меня поднимете, я уже не буду думать, - Никита с тоской глянул на то место, где под шинелью был маузер. - Вы и есть то зло, о котором в народе говорят. Вот оно какое - зло..."
Казак залез на пустую бочку и стал продевать веревку через бревно потолочного наката. Веревка не проходила, из щели посыпалась тонкая, как в песочных часах, струйка песка.
- Дай штык! - приказал казак кудрявому мужику. - Живей!
Тот засуетился, снял с винтовки примкнутый штык и подал казаку. Вдвоем они продели веревку, потянули ее туда-сюда, проверяя, ходит ли она по бревну, после чего казак спрыгнул с бочки. Гудошников завороженно смотрел на струйку песка. Она отсчитывала время его жизни.
Но его не повесили.
То, что это дыба, Гудошников понял, когда нога его оторвалась от пола и острая боль резанула по плечевым суставам. Его подтянули на полметра от земли, казак завязал другой конец веревки и отошел к своим. Никита висел, напрягая мышцы, а мозг царапала одна и та же мысль - не потерять сознание. Шинель с маузером оставалась у него за спиной. Кто-нибудь из бандитов мог в любое время поднять ее или же, обходя Гудошникова сзади, наступить на маузер. Но пока все трое были перед ним. Кудрявый сел на прежнее место и потянулся рукой к караваю, но казак отобрал хлеб и положил его на бочку.
На дыбе думалось и впрямь лучше. Мысль стала четкой и ясной. Чтобы вновь оказаться на шинели, внизу, и достать маузер, надо что-то говорить. Тогда спустят с дыбы. Но что? О языческой рукописи бессмысленно, не за ней бандиты пожаловали на остров. Они ищут ценности, они рылись в ризнице и трапезной. Игумен что-то прятал. Но где? Откуда ему, Гудошникову, знать?.. Боль выворачивала плечи, жгуче отдавалась в позвоночнике. Выход подсказал сам офицер.
- Думайте, комиссар... Я знаю, вы приехали за монастырским имуществом, которое не успели еще вывезти. Книги здесь, в бочках, а где остальное? Где гроб со святыми мощами? Он здесь, на острове. Увезти вы его не могли весной, лед не держал.
- Гроб увезли, - прохрипел Гудошников.


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 [ 12 ] 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Круз Андрей - Начало
Круз Андрей
Начало


Шилова Юлия - Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях
Шилова Юлия
Замуж за египтянина, или Арабское сердце в лохмотьях


Сертаков Виталий - Страшные вещи Лизы Макиной
Сертаков Виталий
Страшные вещи Лизы Макиной


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека