Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:


АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.
скачать книгу I на страницу автора


Владимир Набоков.


Другие берега


ПРЕДИСЛОВИЕ К РУССКОМУ ИЗДАНИЮ
Предлагаемая читателю автобиография обнимает период почти
в сорок лет--с первых годов века по май 1940 года, когда автор
переселился из Европы в Соединенные Штаты. Ее цель-- описать
прошлое с предельной точностью и отыскать в нем полнозначные
очертания, а именно: развитие и повторение тайных тем в явной
судьбе. Я попытался дать Мнемозине не только волю, но и закон.
Основой и отчасти подлинником этой книги послужило ее
американское издание, "Conclusive Evidence" ("Убедительное
доказательство" (англ.)). Совершенно владея с
младенчества и английским и французским, я перешел бы для нужд
сочинительства с русского на иностранный язык без труда, будь
я, скажем, Джозеф Конрад, который, до того, как начал писать
по-английски, никакого следа в родной (польской) литературе не
оставил, а на избранном языке (английском) искусно пользовался
готовыми формулами. Когда, в 1940 году, я решил перейти на
английский язык, беда моя заключалась в том, что перед тем, в
течение пятнадцати с лишком лет, я писал по-русски и за эти
годы наложил собственный отпечаток на свое орудие, на своего
посредника. Переходя на другой язык, я отказывался таким
образом не от языка Аввакума, Пушкина, Толстого--или Иванова,
няни, русской публицистики-- словом, не от общего языка, а от
индивидуального, кровного наречия. Долголетняя привычка
выражаться по-своему не позволяла довольствоваться на
новоизбранном языке трафаретами,-- и чудовищные трудности
предстоявшего перевоплощения, и ужас расставанья с живым,
ручным существом ввергли меня сначала в состояние, о котором
нет надобности распространяться; скажу только, что ни один
стоящий на определенном уровне писатель его не испытывал до
меня.
Я вижу невыносимые недостатки в таких моих английских
сочинениях, как например "The Real Life of Sebastian Knight"
("Истинная жизнь Себастьяна Найта" (англ.)); есть
кое-что удовлетворяющее меня в "Bend Sinister" ("Под знаком
незаконнорожденных" (англ.) ) и некоторых отдельных
рассказах, печатавшихся время от времени в журнале "The New
Yorker". Книга "Conclusive Evidence" писалась долго
(1946--1950), с особенно мучительным трудом, ибо память была
настроена на один лад -- музыкально недоговоренный русский,-- а
навязывался ей другой лад, английский и обстоятельный. В
получившейся книге некоторые мелкие части механизма были
сомнительной прочности, но мне казалось, что целое работает
довольно исправно -- покуда я не взялся за безумное дело
перевода "Conclusive Evidence" на прежний, основной мой язык.
Недостатки объявились такие, так отвратительно таращилась иная
фраза, так много было и пробелов и лишних пояснений, что точный
перевод на русский язык был бы карикатурой Мнемозины. Удержав
общий узор, я изменил и дополнил многое. Предлагаемая русская
книга относится к английскому тексту, как прописные буквы к
курсиву, или как относится к стилизованному профилю в упор
глядящее лицо: "Позвольте представиться,--сказал попутчик мой
без улыбки,--моя фамилия N.". Мы разговорились. Незаметно
пролетела дорожная ночь. "Так-то, сударь",--закончил он со
вздохом. За окном вагона уже дымился ненастный день, мелькали
печальные перелески, белело небо над каким-то пригородом, там и
сям еще горели, или уже зажглись, окна в отдельных домах... Вот
звон путеводной ноты.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
1
Колыбель качается над бездной. Заглушая шепот вдохновенных
суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь -- только щель
слабого света между двумя идеально черными вечностями. Разницы
в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам
свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, в
которой летим со скоростью четырех тысяч пятисот ударов сердца
в час. Я знавал, впрочем, чувствительного юношу, страдавшего
хронофобией и в отношении к безграничному прошлому. С
томлением, прямо паническим, просматривая домашнего



производства фильм, снятый за месяц до его рождения, он видел
совершенно знакомый мир, ту же обстановку, тех же людей, но
сознавал, что его-то в этом мире нет вовсе, что никто его
отсутствия не замечает и по нем не горюет. Особенно навязчив и
страшен был вид только что купленной детской коляски, стоявшей
на крыльце с самодовольной косностью гроба; коляска была пуста,
как будто "при обращении времени в мнимую величину минувшего",
как удачно выразился мой молодой читатель, самые кости его
исчезли.
Юность, конечно, очень подвержена таким наваждениям. И то
сказать: коли та или другая добротная догма не приходит в
подмогу свободной мысли, есть нечто ребячливое в повышенной
восприимчивости к обратной или передней вечности. В зрелом же
возрасте рядовой читатель так привыкает к непонятности
ежедневной жизни, что относится с равнодушием к обеим черным
пустотам, между которыми ему улыбается мираж, принимаемый им за
ландшафт. Так давайте же ограничим воображение. Его дивными и
мучительными дарами могут наслаждаться только бессонные дети
или какая-нибудь гениальная развалина. Дабы восторг жизни был
человечески выносим, давайте (говорит читатель) навяжем ему
меру.
Против всего этого я решительно восстаю. Я готов, перед
своей же земной природой, ходить, с грубой надписью под дождем,
как обиженный приказчик. Сколько раз я чуть не вывихивал
разума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди
безличной тьмы по оба предела жизни? Я готов был стать
единоверцем последнего шамана, только бы не отказаться от
внутреннего убеждения, что себя я не вижу в вечности лишь из-за
земного времени, глухой стеной окружающего жизнь. Я забирался
мыслью в серую от звезд даль -- но ладонь скользила все по той
же совершенно непроницаемой глади. Кажется, кроме самоубийства,
я перепробовал все выходы. Я отказывался от своего лица, чтобы
проникнуть заурядным привидением в мир, существовавший до меня.
Я мирился с унизительным соседством романисток, лепечущих о
разных йогах и атлантидах. Я терпел даже отчеты о
медиумистических переживаниях каких-то английских полковников
индийской службы, довольно ясно помнящих свои прежние
воплощения под ивами Лхассы. В поисках ключей и разгадок я
рылся в своих самых ранних снах -- и раз уж я заговорил о снах,
прошу заметить, что безоговорочно отметаю фрейдовщину и всю се
темную средневековую подоплеку, с ее маниакальной погоней за
половой символикой, с ее угрюмыми эмбриончиками,
подглядывающими из природных засад угрюмое родительское соитие.
В начале моих исследований прошлого я не совсем понимал,
что безграничное на первый взгляд время есть на самом деле
круглая крепость. Не умея пробиться в свою вечность, я
обратился к изучению ее пограничной полосы--моего младенчества.
Я вижу пробуждение самосознания, как череду вспышек с
уменьшающимися промежутками Вспышки сливаются в цветные
просветы, в географические формы. Я научился счету и слову
почти одновременно, и открытие, что я--я, а мои родители
-- они, было непосредственно связано с понятием об
отношении их возраста к моему. Вот включаю этот ток -- и, судя
по густоте солнечного света, тотчас заливающего мою память, по
лапчатому его очерку, явно зависящему от переслоений и
колебаний лопастных дубовых листьев, промеж которых он падает
на песок, полагаю, что мое открытие себя произошло в деревне,
летом, когда, задав кое-какие вопросы, я сопоставил в уме
точные ответы, полученные на них от отца и матери,-- между
которыми я вдруг появляюсь на пестрой парковой тропе. Все это
соответствует теории онтогенического повторения пройденного.
Филогенически же, в первом человеке осознание себя не могло не
совпасть с зарождением чувства времени.
Итак, лишь только добытая формула моего возраста,
свежезеленая тройка на золотом фоне, встретилась в солнечном
течении тропы с родительскими цифрами, тенистыми тридцать три и
двадцать семь, я испытал живительную встряску. При этом втором
крещении, более действительном, чем первое (совершенное при
воплях полуутопленного полувиктора,-- звонко, из-за двери, мать
успела поправить нерасторопного протоиерея Константина
Ветвеницкого), я почувствовал себя погруженным в сияющую и
подвижную среду, а именно в чистую стихию времени, которое я
делил -- как делишь, плещась, яркую морскую воду -- с другими
купающимися в ней существами. Тогда-то я вдруг понял, что
двадцатисемилетнее, в чем-то бело-розовом и мягком, создание,


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Максимов Альберт - Нашествие. Хазарское безумие
Максимов Альберт
Нашествие. Хазарское безумие


Каменистый Артем - Сердце мира
Каменистый Артем
Сердце мира


Лукин Евгений - Чушь собачья
Лукин Евгений
Чушь собачья


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека