Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:


АВТОРСКИЕ ПРАВА
Использовать только для ознакомления. Любое коммерческое использование категорически запрещается. По вопросам приобретения прав на распространение, приобретение или коммерческое использование книг обращаться к авторам или издательствам.
скачать книгу I на страницу автора


Дик Фрэнсис


Предварительный заезд



Dick Francis. Trial run. 1978. - М.: ЗАО "Изд-во "ЭКСМО-Пресс"", 1998 Перевод с английского Е. Каца, Н. Рейн
Отсканировала Аляутдинова А.Х.
ГЛАВА 1
У меня имелось по меньшей мере три причины не ехать в Москву. Одна из них была блондинкой двадцати шести лет и в настоящее время распаковывала наверху свой чемодан.
-- Я не знаю русского языка, -- заявил я.
-- Естественно. -- Посетитель испустил легкий вздох по поводу моей тупости и изящно отпил глоток розового джина из предложенного ему стакана. В его голосе слышалась снисходительность. -- Никто и не предлагает вам говорить порусски.
Он договорился о визите по телефону, назвавшись другом моего друга, и представился Рупертом Хьюдж-Беккетом. Дело у него, сказал он, как бы... ну... деликатное. И если я смогу найти для него полчаса, это будет замечательно.
Как только я открыл дверь, в моем сознании всплыло слово "мандарин"; это впечатление усугублялось каждым его жестом и словом. Гостю было около пятидесяти, он был высок, худощав и облачен в безукоризненный костюм и отличные туфли. Он был окружен аурой непоколебимого самообладания. Говорил он хорошо поставленным голосом, почти не шевеля при этом губами, будто считал, что напряжение ротовых мышц может помешать вылететь неосторожному слову.
Я часто встречал людей такого типа, многие из них мне нравились, но Руперт Хьюдж-Беккет вызывал непреодолимую антипатию. И причина ее была совершенно ясной: я хотел отказать ему.
-- Это не займет у вас много времени, -- терпеливо продолжил он, -- мы прикинули... неделя-другая, не больше.
-- А почему бы вам не поехать самому?
Я держался предельно светски, под стать гостю. В его глазах промелькнула тень нетерпения.
-- Будет гораздо лучше, если поедет кто-нибудь... э-э... близкий...к лошадям.
Мысленно я посмеялся над несколькими вариантами скабрезных ответов. Руперту Хьюдж-Беккету они не доставили бы удовольствия. К тому же по неодобрительному тону, которым он произнес слово "лошади", я почувствовал, что поручение радует его так же мало, как и меня. Конечно, это дела не меняло, однако все же объясняло мою спонтанную неприязнь. Он старался держаться как можно дружелюбнее, но одно слово все-таки выдало его тщательно скрываемое высокомерие, не слишком часто приходилось сталкиваться с высокомерием, чтобы я не среагировал на него.
-- Что, в Министерстве иностранных дел никто не умеет ездить верхом?
-- Прошу прощения?
-- Почему именно я? -- В моем вопросе слышалось отчаяние, вызванное необходимостью сделать неприятный выбор. Почему я? Мне это не нужно. Убирайтесь. Найдите кого-нибудь другого. Оставьте меня в покое.
-- Я счел, что вы подходите, так как у вас есть... э-э ... статус, -- Хьюдж-Беккет слабо улыбнулся, будто в душе не соглашался с таким странным утверждением. -- Ну и время, конечно, -- добавил он.
Он угодил в самое больное место, подумал я, стараясь сохранить невозмутимое выражение. Сняв очки, я посмотрел сквозь них на свет, словно искал соринку, и вновь надел. Я всю жизнь пользовался этим приемом, чтобы затянуть паузу и дать себе время для раздумья.
Впервые я попробовал его лет в шесть, когда учитель на уроке арифметики стал спрашивать у меня, что я сделал с множимым.
Тогда я сорвал с носа серебристую оправу, делавшую меня похожим на сову, и, рассматривая внезапно расплывшееся лицо учителя, принялся лихорадочно подыскивая стает. Что такое множимое?
-- Я не видел его, сэр. Это был не я, сэр.
Тот саркастический хохот до сих пор живет в моей памяти. Я сменил серебристую оправу сначала на золотую, затем на пластмассовую и наконец ни черепаховую, но продолжал снимать очки всякий раз, когда не мог мгновенно найти ответ.
--У меня кашель, --сказал я,--а на дворе ноябрь.
Повисшая в комнате тишина подчеркнула всю несерьезность отговорки. Хьюдж-Беккет мерно покачивал головой над хрустальным стаканом, напоминая китайского болванчика.
-- Боюсь, что ответ будет отрицательным, -- добавил я.
Он поднял голову, спокойно и вежливо разглядывая меня.
--Это несколько разочаровывает. Я мог бы все же пойти дальше и использовать... скажем... угрозы.
-- Пугайте кого-нибудь другого, -- отрезал я.
-- Было мнение, что вы... -- Неоконченная фраза повисла в воздухе.
-- У кого? -- спросят я. -- У кого было мнение?
Хьюдж-Беккет коротко качнул головой, поставил, пустой бокал и встал.
--
Я передам ваш ответ.
--
И наилучшие пожелания.
--
Удачи, мистер Дрю.
--
Я не нуждаюсь в удаче, -- добавил я, -- я не игрок, а фермер.
Он
бросил на меня взгляд исподлобья. Менее воспитанный человек на его
месте сказал бы: "Катись ты!"
Я проводил гостя в прихожую, помог надеть пальто, открыл парадную дверь и стал смотреть, как он с непокрытой головой идет сквозь туманную дымку к поджидающему его "Даймлеру" с водителем. Когда под колесами машины захрустел гравий подъездной аллеи, я вздохнул, раскашлялся и вернулся в дом.
По винтовой лестнице в стиле регентства спустилась Эмма, облаченная в вечерний наряд для пятницы, переходящей в уик-энд: джинсы, клетчатая ковбойка, мешковатый свитер и тяжелые ботинки. Мне пришло в голову, что, если дом простоит достаточно долго, девушки двадцать второго века будут казаться на фоне этих изящно закругленных стен инопланетянками.
-- Как насчет рыбных палочек и телевизора? -- спросила она.
-- Сойдет.
-- У тебя опять бронхит?
-- Он не заразный.
Эмма не останавливаясь проследовала на кухню. Достаточно было провести с ней совсем немного времени, чтобы забыть о стрессах минувшей недели. Я привык к ее внезапным появлениям и резкому неприятию моих ухаживаний в первые несколько часов и давно уже не пытался изменить ситуацию: до десяти она не станет целоваться, до полуночи -- заниматься любовью, но, когда начнет, не остановится до субботнего чая. Воскресенье мы проведем в невинных удовольствиях, а в понедельник; в шесть утра, она уедет. Леди Эмма Лаудерс-Аллен-Крофт, дочь, сестра и тетка герцогов, обладала, по ее собственным словам, "характером трудящейся девушки". У нее была постоянная работа без всяких скидок в суматошном лондонском универмаге. Там, на втором этаже, она помогала торговать постельным бельем, хотя это и не соответствовало ее общественному положению. Эмма обладала незаурядными организаторскими способностями и отчаянно боялась сделать карьеру. Причины этого крылись в ее школьных годах, когда в дорогом пансионе для юных высокородных леди она набралась пламенных левых идей о том, что принадлежность к элите определяется мозгами, а работа собственными руками есть самый благородный путь в рай. Ее теперешнее стремление к жертвенности казалось таким же сильным, как и прежнее, принуждавшее ее к годам изматывающей работы официанткой в кафе. Вне всякого сомнения, она бы зачахла без работы, но с таким же успехом могла запить или стать наркоманкой.
Я верил -- и она об этом знала, -- что способности и неукротимая энергия дадут ей хорошую жизненную подготовку или, по крайней мере, приведут в университет (ибо у нее, кроме пары рук, были еще и мозги), но приучился держать язык за зубами. Эта тема относилась к одной из многочисленных закрытых для мужчин областей, и затрагивать ее означало нарываться на скандал.
"Какого черта ты связался с этой полоумной поварихой?" -- неоднократно спрашивал мой сводный брат. Не стоило ему объяснять, что щедрая трата жизненной энергии, которой мы занимались во время совместных уик-эндов, была куда полезней для сердца, чем его скучные ежедневные пробежки. Он все равно бы не понял.
Эмма рассматривала содержимое холодильника. Свет падал на ее красивое лицо и густые платиновые волосы. Ее брови и ресницы были такими светлыми, что, когда они не были накрашены, их можно было просто не заметить. Иногда ее глаза сверкали как солнце, а иногда, как этим вечером, она позволяла природе одержать верх. Это определялось преобладавшим в данный момент направлением ее мыслей.
--
У тебя нет йогурта? -- недоверчиво спросила она. Ненавижу диету...
На
всякий случай я заглянул в холодильник.
--
Нет, и не будет.
--
Лососина, -- заявила Эмма.
--
Что?
--
Морская капуста. Прессованная. В таблетках. Очень полезно для те-
бя.
-- Не сомневаюсь.
-- Добавить яблочный уксус. Мед и выращенные в натуральном грунте овощи.
-- Авокадо и сердцевина пальмы подойдут?
Она хмуро посмотрела на кусок голландского сыра.
-- Это все импорт. А его следует ограничивать. Нам нужна замкнутая экономика.
-- Икры тоже не будет?
-- Икра -- это аморально.
-- А если ее будет много и она будет дешевая, это тоже будет аморально?
-- Не спорь. Чего хотел твой посетитель? Это кремовые карамельки к завтраку?
-- Да, -- подтвердил я. -- Он хотел, чтобы я поехал в Москву.
Эмма выпрямилась и уставилась на меня.
-- Не смешно.
-- Месяц назад ты сказала, что карамельки с кремом -- это пища богов.
-- Не прикидывайся дураком.
-- Он сказал, что хочет, чтобы я поехал в Москву. Но не затем, чтобы учиться марксистско-ленинской философии.
--
А зачем? -- спросила Эмма, медленно закрывая дверцу холодильника.
--
Они хотят, чтобы я нашел кого-то.



Но
я не согласился.
--
Кто хочет?
--
Он не сказал. -- Я повернулся к ней спиной. -- Пойдем в гостиную и
выпьем. Там разожжен огонь.
Она прошла вслед за мной через прихожую и уселась в большое кресло, держа в руке бокал белого вина.
-- Как насчет поросят, гусей и кормовой свеклы?
-- Очень мило, -- согласился я. У меня не было ни поросят, ни гусей, ни, конечно, кормовой свеклы. У меня было много мясного скота, три квадратных мили земли в Уоркшире и все насущные проблемы фермера, занимавшегося производством продуктов питания. Я вырос, умея измерять урожай в центнерах с гектара, и мне претила государственная политика, при которой фермеру платят за то, чтобы он не выращивал те или иные породы, и пытаются наказать, если он их все-таки выращивает.
-- А лошади? -- спросила Эмма.
-- Ну конечно...
Я лениво выпрямился в кресле, полюбовался отблеском света настольной лампы на ее серебристых волосах и решил, что наступило подходящее время, чтобы перестать вздрагивать при мысли о том, что я больше не буду выступать на скачках.
-- Думаю, что я продам лошадей.
-- Но ведь остается охота.
-- Это не одно и то же. Мои лошади -- скаковые. Их место на ипподроме.
-- Ты сам тренировал их все эти годы... Почему ты не нанял никого, кто занимался бы с ними?
-- Я тренировал лошадей просто потому, что сам ездил на них. А тренировать их для кого-нибудь другого я не хочу.
-- Не представляю тебя без лошадей, -- нахмурилась она.
-- Да и я тоже.
-- Это стыд и срам.
-- А я думал, что ты согласна с теми, кто заявляет: "Мы сами знаем, что для тебя лучше, а тебе, черт возьми, остается с этим смириться".
-- Людей нужно защищать от них самих, -- возразила Эмма. -- Почему?
-- В этом не может быть никакого мнения, -- сказала она, взглянув на меня в упор.
-- Обеспечение безопасности -- развивающаяся отрасль, -- с горечью возразил я. -- Масса ограничений направлена на то, чтобы избавить людей от повседневного риска... а несчастные случаи все равно происходят, и рядом с нами полно террористов.
-- Ты все еще сильно переживаешь, не так ли?
-- Да.
-- Я-то думала, что ты уже покончил с этим.
-- Достаточно слегка понервничать, чтобы все вернулось, -- ответил я. -- Эта обида сохранится навсегда.
Мне везло в езде, везло с лошадьми, скачки с препятствиями увлекали меня. Как и множество других любителей конного спорта, я проникся ими до глубины души. Этой осенью я участвовал в скачках при любой возможности и настраивался на большие весенние любительские соревнования.
Мне могла помешать только самая страшная простуда, а простудам я был подвержен так же неотвратимо, как автомобиль коррозии. В остальном же в свои тридцать два года я был так же физически силен, как всегда. Но где-то сидели какие-то непрошеные опекуны, непрерывно вынашивавшие мысль о том, чтобы запретить людям в очках участвовать в скачках с препятствиями.
Конечно, многие считали, что очкарикам не следует участвовать в скачках, и я порой соглашался с ними. Но хотя мне приходилось несколько раз ломать кости и получать поверхностные травмы, я ни разу не повредил глаза. А ведь это были мои глаза, черт побери!
Появилось и ограничение для пользующихся контактными линзами, хотя полного запрета не было. Я неоднократно пробовал надевать линзы, но в конце концов заработал сильнейший конъюнктивит -- они не годились для моих глаз. И поскольку я был не в состоянии пользоваться контактными линзами, то не мог скакать. Прощайте, двенадцать лет жизни. Прощайте, стремления, прощай, скорость, прощай, пьянящая радость. Скверно... Так скверно, что даже ныть бессмысленно. А хуже всего то, что они считают, будто делают это для твоего же блага.
Уик-энд шел своим чередом. В субботу мы с утра прокатились на лошадях вокруг фермы, ближе к полудню посетили местные скачки в Стратфорде-на-Эйвоне, а вечером -пообедали с друзьями. В воскресенье мы поднялись поздно и, собираясь позавтракать горячими сандвичами с ветчиной, расположились в креслах рядом с камином, в котором пылали поленья; на полу гостиной, как снежные сугробы, лежали кучи газет. Миновали две упоительные ночи; еще одна, как я надеялся, ожидала впереди. Эмма пребывала в наилучшем расположении духа, и мы были настолько близки к состоянию счастливой супружеской пары, насколько это было вообще возможно.
И в этот домашний покой ворвался Хьюдж-Беккет на своем "Даймлере". Гравий проскрипел под колесами автомобиля, мы с Эммой поднялись, чтобы разглядеть визитера, и увидели, как водитель и человек, сидевший рядом с ним, вышли из машины и распахнули задние двери. Из одной вышел Хьюдж-Беккет, сразу же окинувший тревожным взглядом фасад, а из второй...
-- О Боже, -- прошептала Эмма, широко раскрыв глаза. -- Ведь это же не...
-- Именно он.
Она испуганно огляделась.
--
Ты не можешь привести их сюда.
--
Нет. Я приму их в салоне.
--
Но... разве ты не знал, что они приедут?
--
Конечно, нет.
--
О Боже!
Мы
смотрели, как посетители поднимаются по нескольким ступенькам, ве-
дущим к парадной двери. Видно, ответ "нет" не устраивает их, подумал я. И
они выкатывают пушки, чтобы покарать дерзкого.
-- Ну ладно, -- промолвила Эмма, -- посмотрим, что им нужно.
-- Ты будешь сидеть здесь, у огня, и отгадывать кроссворд, а я тем временем попытаюсь придумать, как отказать им, -- сказал я и направился открывать дверь.
-- Рэндолл, -- сказал принц, протянув мне руку для пожатия, -- хорошо уже то, что высказались дома. Можно нам войти?
-- Конечно, сэр.
Хьюдж-Беккет вслед за ним переступил порог. На его лице была сложная смесь смущения и торжества. Ему не удалось самому уговорить меня, и теперь он собирался насладиться зрелищем того, как я уступлю кому-то другому.
Я провел их в сине-золотой парадный салон. Там не было гостеприимно горящего камина, но отопление работало как часы.
-- Слушайте, Рэндолл, -- настойчиво сказал принц, -- пожалуйста, поезжайте в Москву.
-- Могу я предложить вашему королевскому высочеству выпить? -- попытался я сменить тему.
-- Нет, не можете. Сядьте, Рэндолл, выслушайте меня и давайте перестанем ходить вокруг да около.
Двоюродный брат королевы уселся на шелковом диванчике эпохи Регентства и жестом указал нам с Хьюдж-Беккетом на стоявшие напротив стулья. Он был моим ровесником, возможно, на год-другой старше, и в прошлом мы встречались очень часто. У нас было общее пристрастие -- лошади. Он больше увлекался игрой в поло, чем скачками, тем не менее нам доводилось несколько раз вместе скакать в стипль-чезах. Он был умным и прямым человеком, с виду высокомерным и резких, но я видел, как он плакал над телом любимого коня.
Мы иногда встречались на всяких закрытых для широкой публики раутах, но не были коротко знакомы. До сегодняшнего дня он ни разу не бывал у меня дома, а я у него.
-- Вы ведь знаете Джонни Фаррингфорда, брата моей жены?-- спросил принц.
-- Мы встречались, -- ответил я, -- но не очень часто.
-- Он хочет участвовать в следующих Олимпийских играх. В Москве.
-- Да, сэр. Мистер Хьюдж-Беккет говорил мне об этом.
-- Выступать в многоборье.
-- Да.
-- Видите ли, Рэндолл, есть одна проблема... Мы не можем отпустить его в Россию, пока все не разъяснится. По крайней мере, я не хочу допустить, чтобы он ехал туда, если есть хоть малейшая вероятность, что вся эта штука полыхнет нам прямо в глаза. Я не отпущу, просто не отпущу его туда, пока есть хоть небольшая вероятность... инцидента... который мог бы коснуться кого-нибудь еще из нашей семьи. Или всей британской нации. -- Он откашлялся. -- Конечно, я знаю, что Джонни не имеет никакого отношения к трону и к династии, но все же он граф и мой шурин, и хотя вся мировая пресса забеспокоилась, это честная игра.
-- Но, сэр, -- мягко возразил я, -- Олимпийские игры -- соревнования совершенно особые. Я знаю, что лорд Фаррингфорд хороший спортсмен, но он может не пройти квалификационный отбор, и все проблемы сразу снимутся.
Принц протестующе затряс головой:
-- Если проблема не разрешится, то Джонни не пройдет квалификацию даже в том случае, если окажется лучшим из лучших.
-- Вы собираетесь помешать этому? -- задумчиво спросил я.
-- Да, собираюсь. -- Принц говорил весьма уверенно. -- Хотя это наверняка вызовет большие разногласия в нашей семье -- ведь и Джонни, и моя жена всем сердцем жаждут, чтобы он оказался в команде. И знаете, у него отличные шансы. Этим летом он уже победил в нескольких соревнованиях, он усиленно тренируется, чтобы полностью соответствовать мировому классу. Мне бы не хотелось вставать на его пути... Вот почему я прошу вас выяснить, что же делает опасной поездку в Россию... если, конечно, такая опасность существует.
-- Сэр, но почему я? Почему не дипломаты?
-- Они взвалили всю ответственность на меня и умыли руки. Они считают -- и я, между прочим, согласен с ними, -- что лучше всего действовать частным образом. Особенно если может возникнуть нечто, чего мы не хотели бы видеть в официальных донесениях.
Я промолчал, но мое несогласие было видно невооруженным глазом.
-- Посудите сами, -- сказал принц, -- мы с вами давно знакомы. У вас мозги вдвое лучше моих, и я доверяю вам. Я очень сочувствую вашим неприятностям из-за зрения и понимаю, что они влекут за собой целую кучу проблем, но сейчас у вас появилось много свободного времени и вам нужно его заполнить. Так что если ваш управляющий мог заставить вашу ферму работать как часы, пока вы завоевывали лавры в Челтенхеме и Эйнтри, он с тем же успехом справится с делами, пока вы будете в Москве.
-- Надеюсь, что это не вы подгадали ввести запрет на очки как раз сейчас, чтобы дать мне возможность выполнить ваше поручение, -- сказал я.
Он уловил горечь в моих словах и сдержанно усмехнулся.
-- Скорее это были те любители, которые сговорились убрать вас с дороги.
-- Некоторые из них уже клянутся, что они вовсе этого не хотели.
-- Так вы поедете? -- спросят принц. Я внимательно посмотрел на свои руки, побарабанил пальцами по столу, снял и вновь надел очки.


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: [1] 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Шилова Юлия - Разведена и очень опасна
Шилова Юлия
Разведена и очень опасна


Прозоров Александр - Племя
Прозоров Александр
Племя


Корнев Павел - Аутодафе
Корнев Павел
Аутодафе


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека