Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора
— Сколько-сколько вы говорите?
— Сто... Или, может быть, двести... Миллиардов. Нынешних рублей, — не моргнув, ответил Мишель Фирфанцев.
Уложить в голове сумму со стольким количеством нулей было решительно невозможно.
— А если в царских, это сколько?
Подобные переводы денег в новой России были нередки. Керенки падали так, что уследить за их курсом не было никакой возможности. Вот и сравнивали с прежней царской валютой, которая была как-то привычней.
— Если в ценах пятнадцатого года, то тогда меньше — всего-то миллиард.
— Сколько?!
— Миллиард...
В царских деньгах стоимость пропавших сокровищ была хоть и много меньшей, но звучала весомей, чем в керенках. Всякий тут же переводил ее на цены довоенных товаров, которые пока еще не истерлись из памяти, — кто-то на мясо, кто-то на водку, а кое-кто на шампанское с омарами, цыганами, хорами и певичками. Если на водку, то выходило, что всю Российскую империю можно было месяц поить допьяна. И кормить омарами вместе с цыганами и хористками. А в шампанском хоть ноги полоскать и портянки стирать. Такие деньжищи!..
И то сказать — триста лет Романовы копили свои сокровища, скупая их по всему свету! Вот и накопили!.. На целый золотой миллиард!
Да только где он?..
— Да уж и нет, поди! — предположил Горький. — Знаю я наших людишек, уж по-оверьте, по-овидал, как по Руси-то хо-одил. Верно, давно все растащили да пропили по кабакам до самой последней копеечки.
— Миллиард-то? — усомнился Мишель.
— А что?! Вы знаете, как волгари пьют?! — восхищенно вскинул руки Горький. — Ох как пьют!.. Уж так пьют, что иной раз оторопь берет! Все-то пропьют да по ветру пустят — и дом, и с себя рубаху исподнюю! Что миллиард русскому человеку — коли он жизнь пропить да прогулять готов! Русскому человеку все-то по плечу. Русский чело-овек... это, знаете ли, звучит!..
Горький говорил, как роман писал, — широко, жирными мазками. Вот только Мишель был неблагодарным слушателем, сыскное прошлое его подводило — ему бы факты, да версии, да зацепочки маломальские какие, а не картины русской жизни.
Он не только Горького, он за то и Достоевских с Толстыми не шибко жаловал, кои в романах своих с преступниками антимонии разводили, в их душонках пропащих копаясь. Ав жизни все было куда как проще — в жизни были все более хитрованские да сухаревские убивцы и душегубы, которые за полушку запросто резали прохожему горло да пропивали его кошелек тут же, в ближнем трактире. А после шли к марухам своим, что, животы неизвестно от кого нагуляв, рожали в трущобах, да тут же, от бремени разрешившись, заворачивали младенцев в тряпку, да, пройдя чуток, бросали в Яузу-реку, дабы не обременять себя в разгульной жизни своей лишним ртом. Вот и вся-то сложность!
А Федор Михайлович про Раскольникова... Скольких таких Раскольниковых Мишель на каторгу спровадил, да не спрашивал их про то, на что они право имеют, а все больше про то, где да в чем они были, когда потерпевший богу душу отдавал, да куда гирьку, коей ему череп надвое раскроили, подевали, да кому и почем награбленное сбывали. Оттого не восхищался он, как иные, образами Порфириев Петровичей и иже с ними. Да и не видел таковых, когда в сыскном отделе служил.
Разных видел, а чтобы таких — не случалось! Кабы он да иные следователи так-то работали, начальство враз бы с них три шкуры спустило да в отставку спровадило. Мишелюиной раз по пяти дел приходилось вести, одно другого путаней, какие уж тут душевные изыски! Служ-ба-с!..
Вот и ныне его мало трогало, сколь русский человек готов пропить, да по ветру пустить, его иное интересовало — кто, когда и при каких обстоятельствах в последний раз видел принадлежащие Романовым драгоценности. С того и надлежало ему поиск вести!..
Да только как о том узнать? Здесь вся загвоздка и была!..
А что до русского народа — так он разный! Да не как в салонных разговорах да в статейках журнальных о нем судят — то хуже него не придумать, то лучше его не сыскать, — а всякий!.. Как и сама жизнь, в коей и праведники, случалось, за кистень брались да на большую дорогу шли, и душегубы — в монахи подавались, а марухи их чужих сирот привечали и, будто своих, растили.
Только чего о том попусту болтать...
— Пойду я, — сказал Мишель, не поддержав беседу на темы величия русской души. — Мне теперь на Остоженку надобно, доходный дом Анциферова проверить.
— Да-да, ступайте! — поддержал его Горький. — Только обязательно кого-нибудь с собой возьмите! Ато времена ныне неспокойные, как бы чего не вышло...
И как в воду глядел пролетарский писатель. Верно, оттого, что великий!
Глава VIII
— Что скажешь, друг разлюбезный, сию вещицу увидав? — спросила матушка-государыня, как явился, призванный к ней, главный хранитель рентереи Карл Фирлефанц.
Только ничего сказать Карл не мог, на подарок во все глаза таращась! Уж больно чуден он!
Уж, казалось, нельзя боле удивить столицу российскую, как преподнеся в дар царице живых слонов. Но нет, сыскалось другое чудо, что персиянский посланник, владетельный Сабур-Казим-Бек, подарил государыне императрице Елизавете Петровне, как собрался обратно в Персию свою ехать!
И тоже не что-нибудь, а — слон!
И хоть невелик он был, не в пример своим живым собратьям, да не менее их чудесен! Весь белый, из единого бивня выточенный, да как живой! Стоит, хобот вверх задрав, бивни — из чистого золота, вместо глаз — бриллианты вправлены, и на ногах, где когтям надобно быть — тоже. На спине слона — корзинка, из жемчугов плетенная, а в корзинке той огромный камень-изумруд покоится!
Но сие еще не все!
Взяла матушка слона в руки да, на бивень золотой надавив, спину слоновью отняла. А там, внутри слона, будто в шкатулке, другой камень лежит — бриллиант чистой воды!
Не сдержался, ахнул Карл.
— Что, друг мой разлюбезный Карл, есть в Европе такие безделицы?
— Нет, — покачал головой хранитель рентереи. — Сия вещица произведена из слоновой кости, коя у нас, да и в Европе тоже, особо ценится. А камень сей, что в брюхе слоновьем хоронится, величины необыкновенной!..
— Знаешь ли, кто подарок тот мне поднес? — спросила императрица.
— Догадываюсь, — кивнул Карл. — Не иначе как посланник персиянский? Боле некому.
— Верно говоришь, — кивнула Елизавета Петровна. — Он поднес, да от имени шаха персиянского Надир Кули Хана испросил милости нашей — чтоб послали мы в страну Персию великое посольство, дабы показать недругам его крепость союза нашего!
Сие есть большая политика...
Слушает Карл, в толк взять не может, к чему матушка его к себе призвала да о том рассказывает. Хоть догадаться-то было нетрудно...
— Как отправится в Персию посольство наше, хочу я, коли случилась такая оказия, рентерею нашу драгоценными диковинками пополнить. Не присоветуешь ли, кого мне за ними снарядить? Кто в каменьях разумеет да сможет лучшие отобрать?
Задумался Карл. Сам бы поехал — когда еще в Персию попадешь, — да не близка дорога, за полгода — и то не обернуться, на кого рентерею оставить?
Вздохнул да ответил:
— Есть такой человек — Яков Фирлефанцев, сын мой родный, коего я потерял, да сызнова нашел, да милостью твоей имя свое ему передал, за что тебя, матушка, благодаритьдо гробовой доски буду.
— Сын твой?.. Да разве он в камнях понимает?
— Как я, матушка! Сам я его к делу ювелирному приставил, да учил, равно как меня — отец мой Густав Фирлефанц, что в городе Амстердаме ювелирное дело имел, а после, в Москву приехав, Петром Алексеичем к рентерее приставлен был. Ныне сын мой Яков, как я, при рентерее оценщиком состоит и дело свое зело крепко разумеет, несмотря на младые года свои!
Ему и ехать! Сам я для походов дальних стар, да на войнах весь изранен. А он молод да силен, отчего все тяготы дороги одолеет!
— Можешь ли поручиться за него? — строго глядя на Карла, спросила государыня-императрица.
— Поручусь, матушка, как за самого себя! Коли надо — головой!
Улыбнулась Елизавета Петровна.
— Ну так — будь по твоему. Готовь сына своего в дорогу дальнюю! Дам ему денег для покупки каменьев самоцветных, что станут украшением рентереи нашей. Накажи ему — пусть не скупится, пусть берет лучшее!
Поклонился Карл.
— Да скажи, пусть сыщет да привезет мне брошь, чтобы не велика, но и не мала, чтобы как цветок была али птица летящая, да к платью моему любимому, голубому, что со шлейфом, подошла. И еще привезет пусть диадему жемчужную, да такую, чтобы к прическе моей шла, что ты теперь на голове моей зришь...
Вновь кивнул Карл да, не сдержавшись, улыбнулся.
Хоть и государыней всея Руси Елизавета Петровна была, а все ж таки перво-наперво женщиной, коя, о внешности своей неустанно заботясь, об обновах да украшениях думает ничуть не мене, чем о делах государственных, всякой новой броши, что ей к лицу пришлась, радуясь, будто дите малое.
И уж не потому ли снаряжается ныне в далекую Персию великое русское посольство... Как если бы купчиха в лавку девку свою погнала, дабы та ей новых бус прикупила да в дом принесла, а купчиха стала бы подле зеркала вертеться, на себя любуясь.
Ну, может быть, не поэтому.
Но... в том числе и потому.
Как знать. Чужая душа, она ведь — потемки!..
Глава IX
Отряд был пестрый — Мишель, два красноармейца да еще матрос в бескозырке, поперек которой было написано «Крейсеръ Мстиславъ». Он так и назвался, сунув Мишелю свою огромную, как лопата, лапу:
— Матрос-кочегар Паша.
До места добирались на конфискованной пролетке, втроем втиснувшись на сиденье. Паша-матрос, взгромоздившись на козлы, взял в руки вожжи.
— Но-о... Поехала!
Лошадь шагала, еле-еле переставляя ноги. Как только она зимние холода, бескормицу и экспроприацию пережила?
— Шевелись, отродье!.. — орал во всю улицу матрос, охаживая худые ребра кобыли вожжами. — Кнехт те в глотку, бушприт те в клюз по самую ватерлинию! Но-о-о!..
Притихшие солдаты уважительно поглядывали на матроса, который употреблял ругательства, коих они даже от пьяных унтеров не слыхали! Понятное дело — сухопутчина, портяночники сиволапые, откуда им про морскую терминологию знать, коей нижних чинов, чередуя с зуботычинами, обучали на кораблях Балтфлота скорые на расправу боцмана.
— Шагай, дохлятина!.. Рыбу-ската те под хвост!
Кобыла, привычная к более нежному извозчицкому мату, испуганно косилась глазом на нового седока, на всякий случай наддавая ходу до двух узлов.
Кое-как прискакали.
— Кажется, здесь, — сказал Мишель, дивясь тому, что Паша-кочегар за всю неблизкую дорогу ни разу не повторился в своих морских эпитетах!
— Тпру-у-у!.. Язва сингапурская, якорь те в брюхо через все переборки!.. Тпру-у-у, тебе говорю!..
Богат, хоть и однообразен язык у матросов...
— Айда за мной.


В подъезде подошли к первой же квартире.
— Только не вздумайте двери ломать, а тем паче стрелять! — предупредил Мишель.
Солдаты безразлично кивнули. Стрелять им было без интереса — чай, настрелялись на фронте за четыре года мировой войны. До одури. Мишель постучал. Подождал.
Снова постучал.
— Откройте, пожалуйста. Чрезкомэкспорт! — крикнул он, ломая язык на новомодной аббревиатуре.
За дверью завозились.
— Какой такой Чрезкомэкспорт?
— Чрезвычайная экспортная комиссия, — расшифровал Мишель.
— Чего надо-то?
— Нам бы узнать, которых из жильцов теперь нет, какие квартиры пустые стоят, — вновь на весь подъезд прокричал Мишель.
— А никого, считай, нет — в любую заходите, — крикнули из-за двери и все затихло.
— Надо было сказать, что мы из Чека, чего мудрствовать-то, — недовольно проворчал матрос. — Враз бы отворили!
Тогда верно — открыли бы. Тем более что действительно их комиссия чрезвычайная — ныне все чрезвычайные! — а про то, что она по экспорту, можно было и умолчать.
А так — не открыли. Пришлось идти за дворником.
Как ни странно, в этом доме дворник был, не сбежал — то ли не захотел, то ли некуда было. Он приоткрыл дверь, недовольно глядя на пришедших.
— Собирайтесь, будете понятым, — грозно приказал Мишель.
Дворников Мишель с некоторых пор не любил. С тех самых, как ему размозжил голову, а после пытался утопить в Москве-реке татарин Махмудка.
— Ну давай-давай, не тяни, ирод узкоглазый! — прикрикнул матрос Паша. — И не жмурься мне тут, будто рыба-камбала!
Дворник, воровато зыркнув по сторонам, стал собираться.
Возражать кочегару Паше ему даже в голову не пришло. И никому бы не пришло!
— Ежели есть запасные ключи от квартир — возьмите, — попросил Мишель.
Он знал, что жильцы частенько, отправляясь в долгие отлучки, оставляли ключи дворникам, чтобы те приглядывали за вещами, проверяли пальмы в горшках и чистили дымоходы.
— Нету у меня ключей, — угрюмо сказал дворник.
— А коли ключей нет — то топор с багром бери! — приказал Паша-кочегар.
На втором этаже долго стучали в две квартиры. Никто не открывал.
— Ломайте! — приказал Мишель.
Дворник долго возился с топором, пытаясь сунуть его в щель меж дверями, да все у него не выходило. Наконец всем это надоело.
— Отойди, нехристь! — толкнул его в сторону Паша-матрос, с силой пихнув дверь рукой. Замок жалобно звякнул и вылетел из двери. Дверь распахнулась.
Ну и силища!
— У вас все такие? — с уважением спросил Мишель. — Иде?
— На флоте.
— Не — тока в кочегарке. Там же цельный день лопатой туда-сюда машешь, за вахту скока тонн антрациту в топку перекидашь! Отсель и силушка-то.
Ну да, верно... Трудней кочегарской работы на корабле не сыскать! Тут либо сразу богу душу отдашь, либо подобен богатырю станешь.
Прошли в комнаты. Видно было, что здесь давным-давно никто не появлялся. Воздух был сперт, на мебели толстым слоем лежала пыль.
— Поглядите в правой половине, а я здесь, — распорядился Мишель.
Быстро разбрелись по комнатам, огляделись, вновь сошлись в прихожей.
— Ну что?
— А ничегошеньки! — махнули рукой солдаты. — Видать, все с собой господа забрали.
Мишель тоже ничего не увидел — лишь пустые рамки от фотографий да выдвинутые и брошенные ящики комодов. И даже ложек серебряных, и тех не нашлось, что уж вовсе странно. Или, верно, съехавшие жильцы все с собой до последней заколки унесли, или кто-то здесь до их прихода побывал.
— Аида дальше.
В следующей квартире, как только открыли дверь, кто-то шмыгнул мимо них на лестницу.
— Держи вора!
Паша-матрос развел ручищи и сграбастал беглецов. Два парнишки лет двенадцати трепыхались у него в руках, не касаясь ногами пола.
— Вы кто? — удивленно спросил Мишель. Ребятишки были чумазыми и в каких-то дырявых лохмотьях. Правда, на руке одного из них отблескивал золотой перстень.
— Дяденьки, дяденьки, отпустите Христа за ради! — причитали, плакали, дергаясь в лапах Паши-матроса, испуганные до полусмерти ребятишки. — Бо-ольно, дяденьки-и!..
— Поставь их, — попросил Мишель. Притихшие пацаны с уважением глядели на матроса, который вознес их, будто пушинки.
— Что вы здесь делаете? — вновь спросил Мишель.
— Живем, — ответили мальчишки.
— Долго?
— Почитай, всю зиму и весну тоже, — ответил тот, что постарше.
— А родители ваши где?
— От тифу померли. И мамка, и папка. Все... Беспризорные, значит... Много их теперь появилось в Москве, в Питере и других больших городах, куда гнали их из вымирающих деревень отчаяние, голод и надежда.
Послышалось смутное шуршание, и из квартиры тихо выступила тень. Это была такая же чумазая, как пацаны, такая же худая и в таких же лохмотьях девочка.
Она вышла и тихо встала подле стены.
— А это кто? — указал на нее Мишель.
— Сестренка наша. Младшая, — мрачно ответил мальчишка, тот, что постарше.
И недовольно глянул на девочку, отчего та сжалась в комок и зашмыгала носом.
— Чего ты вылезла-то, дура? Сказано ведь было — под кроватью тихонько сидеть!
— Там темно и страшно, и мыши шуршат, — испуганно округлив глаза, сообщила девочка.
У Мишеля защемило сердце.
А солдаты ничего, они равнодушно глядели на беспризорников. Их таким было не удивить, они и хуже на фронте видали.
— Все, что ли? — поинтересовался Мишель.
— Ага... Ванька ишо был, да только он зимой помер.
— И где он теперь?
— Незнамо где, — виновато пожали плечами мальчишки. — Мы его в сугроб зарыли, как он пахнуть стал, туточки, во дворе. А опосля не нашли.
Сколько-то таких, как таять начало, мертвецов, младых и старых, раскрыла весенняя капель...
— Ух, шайтан! — замахнулся было на ребятишек дворник. Девочка шустро забежала за спины мальчишек, которые насупились и сжали кулаки, готовые драться и кусаться. Ну чисто — волчата.
— Оставьте их! — прикрикнул Мишель. Дворник испуганно отступил.
— Откуда это у вас, — указал Мишель на перстень.
— Там взяли, — кивнули на открытую дверь мальчишки.
В золотой перстень был вправлен большой бриллиант.
В самой квартире был бедлам — все истоптано, изгажено и замусорено. На кровати в спальне свалено тряпье, которым беспризорники укрывались. Из помойных тряпок выглядывал угол засаленной бобровой шубы.
— Шубу тоже здесь нашли?
— Ага, туточки. Теплая она!
— А еще чего нашли? Мальчишки потупились.


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 [ 3 ] 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Каменистый Артем - Сердце мира
Каменистый Артем
Сердце мира


Роллинс Джеймс - Последний оракул
Роллинс Джеймс
Последний оракул


Корнев Павел - Последний город
Корнев Павел
Последний город


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека