Виртуальная библиотека. Русская и зарубежная фантастика, фэнтези, детективы, триллеры, драма, историческая и  приключенческая литература, философия и психология, сказки, любовные романы!!!
главная | новости библиотеки | карта библиотеки | ссылки
РАЗДЕЛЫ
Детектив
Детская литература
Драма
Женский роман
Зарубежная фантастика
История
Классика
Приключения
Проза
Русская фантастика
Триллеры
Философия

КНИГИ ПО АЛФАВИТУ
... А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ
А Б В Г Д Е Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

ПАРТНЕРЫ



ПОИСК
Введите фамилию автора:
Поиск от Google:



скачать книгу I на страницу автора
– Эй, кручу-верчу, обмануть не хочу! – ловко переставляя блестящие колпачки, во всю ивановскую орал «колпачный мастер» – крещеный татарин Авдейка, продувная бестия, каких мало. У него и рожа-то была вполне соответствующая – узкоглазая, хитрая, круглая, как бубен, нос широкий, бородавчатый, а на левой щеке – родинка чуть ли не впол-лица, вот уж поистине: Бог шельму метит!
Рядом с Авдейкой мельтешили угрюмые парни, охранники, и пара подставных игроков: Лешка по прозвищу Куриный Хвост и седой благообразный старик – дед Кобылин. Лешка – рыжий, вертлявый, нахальный – был пару лет назад попавшись на краже дров где-то в районе Вяжицкого ручья. Вяжицкие мужики его тогда и побили, после чего раздели, изваляли в навозе и, засунув в задницу куриные перья, подожгли. Так вот Лешка и бежал, орал благим матом, отсюда и прозвище. Ну, прозвище и прозвище, не хуже любого другого, подумаешь – Куриный Хвост. Ну а дед Кобылин, тот всю жизнь конюхом был, а знающие люди говорили, что не только конюхом, но и конокрадом, причем не из последних. Украденных лошаденок надувал да перекрашивал, вот потому и Кобылин.
Как раз с утра на торг приехали заозерские мужички с солью да кодами – людишки зажиточные, лесные, таких грех упустить. Вот и не упускали.
– Кручу, верчу, обмануть не хочу! – надрывался татарин Авдейка. – Подходи, налетай, угадай – богатым стань!
– А и угадаю! – щерил щербатый рот дед Кобылин. – А и…
– Погоди, дед, дай-кось мне попробовать! – Лешка Куриный Хвост, перекрестясь, бросил шапку оземь. – А ну-ка…
– Кручу-верчу…
– Этот!
Лешка накрыл один из колпачков шапкой:
– Ставлю четыре деньги!
– Точно этот? – ухмыльнулся татарин.
– Гм… – Якобы задумавшись, Куриный Хвост оглянулся на любопытствующих мужичков. – Точно этот, православные?
– Этот, этот! Открывай, татарская рожа!
– Опа!
Отбросив в сторону шапку, Авдейка поднял колпачок – есть! Вот она, горошина.
– Выиграл, получай! – Широко улыбаясь, татарин отсчитал подельнику четыре деньги.
– Вот, – нарочито громко воскликнул Онисим, – свезло парню!
– Так и ты играй, – тут же посоветовал Авдей. – Везет тому, кто играет. А, так, православные?
– Да ты-то хоть сам крещеный, рожа?
– А как же! Могу и крест показать, вона!
– Иди-ка, и вправду крещеный. А ну, крути…
– Мне, мне дайте сыграть, – дед Кобылин умело нагнетал обстановку. – Чувствую, должен сегодня выиграть, должен.
– Успеешь еще, наиграешься. – Один из мужиков вытащил из-за пазухи тряпицу с серебряными монетами. – Ставлю четыре деньги! Крути, татарская морда.
Как ни странно, мужик выиграл. Впрочем, отчего же странно – Авдей не пальцем деланный, заманивал остальных, от которых уже и отбою не было. Заозерские мужички, а следом за ними и какие-то обозники образовали вокруг колпачника плотный, едва продираемый круг. Тут же шарилась и малолетняя шатия Онисима Жилы. У кого денежки за пазухой, тому, конечно, спокойней, ну а у кого в кошеле на поясе – тот сам дурак. Опа! Митька едва успел моргнуть, как какой-то рыжий парнище ловко срезал кошель у обозника-ротозея. А не зевай!
А там, в кругу, уже кто-то голосил басом, кто-то ругался, а кто-то, наоборот, радостно хохотал во всю глотку. Татарин Авдей дело свое знал хорошо – вмешательства парней-охранников почти не требовалось.
– Кручу-верчу, обмануть не хочу!
Вдруг – совсем рядом, кажется, что над самым ухом – заржали кони!
– Стрельцы!
Пронзительный заливистый свист рассек воздух, куда-то исчез рыжий, да и Онисим спешно улепетнул за угол Преображенской церкви – остались одни заозерские мужички да обозники. Кто-то злой, а кто-то и радостный.
– Паисий, Паисий едет, – увидев появившийся из-за поворота возок, запряженный парой гнедых лошадей, зашептались в толпе. – Старец судебный.
Многие потянулись к возку.
– Благослови, отче!
Возница остановил лошадей прямо напротив весовой избы – важни. Паисий – высокий худой, вовсе не старый еще мужчина, с длинной черной бородой и умным пронзительнымвзглядом – поправив клобук, выбрался из возка, перекрестил собравшихся.
– Ну, чады, ужо разберу делишки ваши. Ждите, на важню вот только зайду.
Голос у чернеца оказался приятный, громкий, да и вид судебный монах имел представительный – ряса простая, черная, а вот нагрудный крест – золотой, и цепь такая же –толстая, златая. Оно и понятно – в лице Паисия сама обитель Богородичная суд творила!
Немного побыв в важне, судебный старец вышел на крыльцо и зорко оглядел низко поклонившихся ему мужичков.
– Почто, православные, челом бьете?
Православные, стараясь соблюдать хоть какой-то порядок, бросились к старцу с жалобами. На весовщика – дескать, обвешивает, на амбарных стражей – в три шкуры дерут, на колпачника – ну, это, само собой, проигравшие.
Паисий покивал, выслушал, присел на вынесенное из важни креслице. По обе руки его встали стрельцы – с бердышами, при саблях, некоторые и с пищалями.
– Не ломитесь, ровно скот, православные, – успокоил чернец. – Всех приму, по каждому вашему делу.
Молодец оказался старец! Ишь, как действовал – напрямую, без челобитных. Ну, всякую мелочь только так и нужно разбирать – быстро и действенно. Так Паисий и делал. Митька приблизился – больно уж любопытно стало.
В первую очередь старец резко уменьшил количество обиженных, разом отметя пострадавших от колпачника ротозеев.
– То ваша вина, – грозно предупредил монах. – Ежели какая глупая дурачина разумеет, что колпачки, карты игральные, кости и прочая нечисть для того только созданы,чтобы ему, глупцу, выиграть, – так не так это!
Митрий одобрительно кивнул – хорошо сказал старец, кто бы спорил!
– Однако и колпачников обнаглевших найдем и накажем! – пообещал Паисий. – В этом не сомневайтесь. Что там далее? Весовщик? Неправильно взвесил? А ну, выберете троих… При них – ваших выборных – пусть весовщик весы да гири перевесит. Ежели неверно – наказан будет, а ежели все добро – так нечего и роптать, ведь мыто с каждого – давно известно. Справедливо реку, православные?
– Справедливо, отче! Реки дале.
Так же быстро и – надо отдать ему должное – справедливо судебный старец разделался и с другими делами, только что касается нескольких жалоб, на каких-то приказчиков, отложил для дальнейшего разбирательства. Вообще же Паисий произвел хорошее впечатление, и не только на Митьку.
– Судебный старец Паисий, – выслушав подробный доклад Митрия, протянул Иван. – Так ты говоришь, он умен и ухватист? Что ж… – Юноша потер руки и улыбнулся. – Именно судебный старец нам, Митрий, сейчас и нужен!
– Нам-то он зачем? – не понял Митька.
– А затем… – Иван попытался замять тему, однако не получилось – Митрий проявил настойчивость и даже высказал некоторую обиду.
– Как же так получается? – шмыгнув носом, произнес отрок. – Ты нас с Прохором на государево дело поверстал, а сам не доверяешь!
– Я не доверяю?!
– Ну, если и доверяешь, то не полностью.
– С чего ты это взял, Митрий?
– С чего взял? Изволь, поясню.
– Да уж, будь так любезен.
– Изволь, изволь… – Митька явно был обижен и – наверное, под влиянием инока Паисия – жаждал справедливости. – Ты ведь даже нам самого важного не сказал – в чем наше главное дело? Используешь, как медведь пчел. А ведь не грех нам то знать, а?
Иванко хотел было что-то ответить, но внезапно сконфузился, покраснел. А ведь и впрямь – прав Митька! Новым своим людям ничего-то толком не рассказал товарищ разбойного приказу дьяка. Не рассказал, потому как, наверное, где-то в глубине души считал их гораздо ниже себя. И в самом деле – кто он, Иван Леонтьев? И кто – они. Служилый человек из детей боярских – рода, пусть крайне обедневшего, зато древнего, и – мелкие монастырские людишки-оброчники. Однако без этих оброчников вряд ли можно было что сладить здесь, в Тихвине. А дело важное, главное – и сам дьяк разбойного приказу Тимофей Соль многого от Ивана ждал. Главное дело…
– Главное дело – хлеб, Митрий, – покусав нижнюю губу, просто сказал Иван. – Хлеб, понимаешь? В Москве. Да по всей Руси-матушке, окромя северов, – голод страшный.
– То я слыхал… Хлеб, значит… А тот купчина московский…
– Гад, каких мало! Понимаешь, он не так сам по себе важен, как… – Иванко, волнуясь, сбивался, начинал сначала, стараясь не отступать от главного. – Царь Борис Федорович что только не делает во спасение голодающего народа русского. Работы на Москве устроил – дабы хоть какую-то деньгу людям заплатить, хлеб велел по одной – разумной – цене продавать. Так разве ж наши купцы-сволочи тако поступать будут? Такие гады среди них есть – если могут на смертушке людской нажиться, наживутся, псинищи! Не хотят жито по установленной цене продавать, все свою выгоду ищут… вот и тот московский купчина, Акинфий его зовут, Акинфий Козинец… тоже выгоды ищет, да не для себя одного – нелюдью купеческой послан торговые пути вызнать. Ой, чую – запродаст посевной хлеб свеям!
– Нешто у свеев своего хлеба мало?
– Пусть и не мало, так все сделают, чтоб врага своего – нас – ослабить. Акинфий Козинец – предателя хуже. Я запозднился чуть, думал, купчишки своего человечка к осени ближе пошлют, с урожая. Одначе на тебе – и посевным житом не побрезговали. Им-то что – пусть на Руси люди друга дружку поедом едят, у них, купцов, своя выгода – людоедская. И надо эту выгоду им поломать, не допустить сей гнусной продажи, сорвать, да все пути тайные вызнать. Ничего задачка?
Митька покачал головой:
– Трудная…
– И много чего от нее зависит!
– Постой… – Отрок вдруг наморщил лоб, задумался. – Нешто жито свое московские купцы где-нибудь поближе продать не могут? Эва махнули – в Швецию!
– Поближе? – Иванко усмехнулся, хотя карие глаза его по-прежнему оставались серьезными. – Могут и поближе. И продают. Только там, поближе, опаснее – государевы слуги не дремлют. А здесь… Вроде никто и не подумает. Акинфий Козинец тот еще черт, думаю, и смерть таможенника с ним связана.
– Ну, теперь-то мы этого Козинца не достанем, – протянул Митрий.
Иван ухмыльнулся:
– Не достанем? Как знать, как знать. Не думаю я, чтоб Козинец со своим обозом в Архангельский городок пошел, – так и в самом деле слишком уж длинный путь получается.Зачем, если через Тихвин все уладить можно? Козинец ведь и послан улаживать.
– Почему ж ушел?
– Ушел? А кто тебе сказал, что он ушел? Скрылся на время в дальних лесах – я так мыслю. Видать, напугали… А кто его мог напугать?
– Кто? – эхом переспросил Митрий, хотя сам уже догадывался кто.
– Судебный старец Паисий – больше некому. Что-то он там такое раскопал.


– Так пойди к нему да спроси, – посоветовал Митрий.
Иван улыбнулся:
– Не так-то все просто, парень. К Паисию сперва приглядеться надо – я затем и Прохора в монастырь отправил. Как думаешь, справится Прохор?
– Прошка-то? – Митька засмеялся. – Конечно, справится! Он ведь не только кулаками махать, у него и ум имеется… правда, ленивый вельми. Но справится. Только ему все об главной цели обсказать надо. И про хлеб, и про купца этого, Козинца.
– Обскажем, – потянувшись, заверил Иван. – Завтра в шайку свою пойдешь, к этому, ушастому…
– Онисиму Жиле.
– Вот-вот, к Онисиму. Настропалишь там его, есть у меня одна придумка…
Придумку свою Иванко тут же и обсказал Митрию. Отрок слушал внимательно, не перебивая. Только вот улыбки сдержать не смог – слишком уж все несерьезно выходило. Впрочем, кому несерьезно, а кому и… Митрий шмыгал носом – почему-то очень уж смеяться хотелось. И еще одно хотелось…
Спросить, а правда ли говорят, будто царь на Москве – ненастоящий?!!
Так и не спросил про то Митька, постеснялся. Не о царе надобно было сейчас думать, о хлебе. Хлеб – всему голова!
Глава 12.
Судебный старец
Паки же древле враг наш диявол, не хотя роду християнского видети в добре, вложил в человецы лукавство, еже есть лихоимествовать, и введе многих людей в пагубу.Новый Летописец. О разбойницех и о посылке на разбойниковИюнь 1603 г. Тихвинский посад
Хэк!
Прохор словно игрушку опустил тяжелый колун на кряж. Чуть посопротивлявшись для вида, кряж недовольно скрипнул и развалился на две половины. А уж дальше дело пошло– располовиненные-то поленья куда как легче колоть. Прохор ими и не занимался, откидывал послушникам, сам же махал колуном – половинил кряжи. Ловко это у него получалось, ухватисто – будто морды в сходящей драке бил.
Хэк! Хэк!
Только летели по сторонам щепки.
Мимо проходившие чернецы невольно остановились полюбоваться:
– И ловок же ты, паря!
– Да уж, силой Господь не обидел! – Прошка обернулся, тряхнул рыжеватой прядью – красавец парень: силен, статен, голубоглаз, на подбородке бородка курчавится. А как дрова колет – любо-дорого посмотреть. Вот монахи и смотрели, правда недолго, – по делам шли.
– В послушниках у нас? – уходя, обернулся один, скромненький, умноглазый, иеромонах Варфоломей. Прошка знал уже – те чернецы, что грамотны и слово Божие истово проповедовать могут, священниками-иеромонахами становятся. Не все, конечно, а отцу архимандриту угодные. Вот и Варфоломей был из таких – большое влияние имел в обителиБогородичной, с Паисием, старцем судебным, приятельствовал.
Улыбнулся Варфоломею Прохор, поклонился, перекрестясь:
– В послушниках, отче!
Иеромонах тоже улыбнулся в ответ, покивал:
– Инда тако работать будешь да молитвы Господу творить денно и нощно – скоро и рясофором станешь.
– Дай-то Боже! – Молотобоец снова перекрестился и, схватив колун, подошел к очередному кряжу.
Монахи разошлись по кельям, а послушники все кололи дрова, от заутрени и до самой обедни. Можно, конечно, было и на зиму заготовку оставить, по морозцу-то куда как веселей топором махать, да архимандрит свое видение имел – послушников испытывал не только в постах да молитвах, но и в трудах тяжких. Вот и орудовал колуном Прохор – аж употел. Ну да ничего, колол в охотку, чувствуя, как наливается крепостью тело. Эх, еще бы морды кому-нибудь сокрушить! Знать не думал Прошка, что будет вот так тосковать по доброй – стенка на стенку – драке, а вот, поди ж ты, пришлось! Эко бы сейчас сойтись со стретиловскими – выбрать кого посильней, помосластее, отбить пару ударов, а какой и пропустить для затравки, чтоб потом, улучив момент, двинуть от души правой в челюсть! Ну, не обязательно правой, можно и левой – Прохор и левой не хуже бил. Жаль, давно драки хорошей не было. Да и не поучаствовать: Прошка Сажень сейчас не пойми кто, то ли и в самом деле послушник, то ли беглый. А подраться хотелось, отвести душу…
Господи!
Прохор опустил колун и, вытерев со лба пот, перекрестился на Успенский собор. Господи прости, что за мысли-то греховные в голову лезут?! Ишь, подраться вдруг захотелось, плоть свою поганую потешить. Грех, грех! Отбросив колун, Прохор сотворил молитву и замер, прислушиваясь к тому, что делалось у него внутри. Желание подраться так и не проходило, вот ведь глубоко сидел в парне кулачный боец! Эх, Господи-и-и…
На звоннице затрезвонили колокола, созывая братию к обедне. Прохор огляделся вокруг – а дрова-то почти все уже и перекололи. По крайней мере, сучковатых кряжей не осталось вовсе, так, всякая мелочь.
Проходивший мимо отец келарь, взглянув на послушников, одобрительно хмыкнул и благословил будущих иноков, не забыв напомнить:
– Ино, после обеда в трапезной задержитеся.
Задержаться так задержаться, Прохор знал зачем. Святое Писание изучать да труды книжные о жизни святых старцев подвижников. О Сергии Радонежском, о святых князьях-мучениках Борисе и Глебе, да о многих. И сегодня-то как раз день мученицы Акулины, Акулины – вздерни хвосты, как ее называли. А потому так кликали, что в это время оводов да слепней в воздухе кружило тучами. Незнамо как и пасти скотинку – на поле оводы да мухи, в лесу комары, вот и тощали коровушки, сбавляли удои. За неделю до Акулины сеяли гречиху, вот и в этот год посеяли, что осталось, – мало, да все в руце Божией. В монастырской трапезной сегодня, по обычаю, варили кашу для нищих – коих многонько набралось уже, не только свои, тихвинские, но и из московских земель, от голода да мора убежавшие.
Дожидаясь каши, нищие смирненько сидели на заднем дворе, время от времени крестясь на луковичные купола собора и кланяясь всем встречным-поперечным.
Прохор, проходя мимо, улыбнулся:
– Без хлеба да без каши ни во что труды наши! Как на Москве-то, православные?
– Плохо, мил человек, голодно, спаси Господи!
Нищие снова закрестились, запричитали, закланялись.
Подойдя к собору, Прохор вдруг увидал старых знакомцев – приказа каменных дел дьяка Мелентия и с ним – тонника Анемподиста, белоголового, высокого, сильного. Тонник, похоже, в чем-то помогал дьяку, поскольку не отставал от него ни на шаг, на поясе имел чернильницу, а через плечо – суму, из которой торчали какие-то пергаментные свитки. Интересная карьера получается у этого Анемподиста: был себе тонником, разводил для обители рыбу, а ныне – на тебе, при дьяке. Как же так получилось, что архимандрит его отпустил? Дьяк ведь по государеву делу здесь – сегодня Тихвинские монастыри осматривает, а завтра возьмет да уедет куда-нибудь в Новгород, Ладогу, Орешек или вообще в Копорье. Иванко, кстати, наказывал докладывать обо всем подозрительном. Разобраться бы вот только: тонник в помощниках у дьяка – это подозрительно или нет? Впрочем, чего тут подозрительного? Анемподист-тонник – инок грамотный, его-то архимандрит и дал в помощь дьяку Мелентию, тем более что они знакомы – чернец и дьяк.
Прохор решил даже подойти к Анемподисту поближе – отойдя от дьяка, инок как раз разговорился с каким-то монахом. Странная беседа была для чернецов – о каких-то нарядах. Куда им наряжаться-то?! Ряса да власяница – вот для чернеца самый пристойный наряд. Прохор придвинулся поближе, хотел понезаметнее, а получилось как всегда – ну-ка, этакого-то молодца да не заметить?! Тут уж совсем слепым надо быть.
Анемподист резко обернулся и, узнав Прохора, разулыбался:
– Рад тебя видеть, парень! Никак решил постриг принять? Богоугодное дело.
А говорил все так же, смешно, глухо – «покоукотное тело». Карел и есть карел – чухня белоглазая.
Прохор тоже растянул губы:
– А ты что же, при дьяке теперь?
– При дьяке? – Инок хлопнул глазами. – Ах, да… Помогаю тут, кое-что, волею отца настоятеля. Недолго, скоро в паломничество отправлюсь, в Кирилловскую обитель за Белоозеро.
– Ну, Господь в помощь.
– И тебе, и тебе, Проша… Да, ты вот что… – Анемподист отвел парня в сторонку. – Ежели словечко какое замолвить – не стесняйся, скажи. Я тут многих знаю.
– Да ладно, – Прошка отмахнулся было, но тут же передумал. Словечко? А почему бы и нет – чай, не сам по себе сейчас был парень, службу государеву исполнял, отчего сердце наполнялось гордостью, а ум… ум должен был бы наполниться хитростью, исключительно в интересах дела, но вот что-то никак не хотел наполняться. Вот и предложение Анемподиста едва не пропустил, а ведь бывший тонник мог бы кое в чем здорово помочь, если и впрямь здесь всех знает… если не врет.
– Слышь, иноче…
– Ну-ну, – Анемподист явно был рад оказать услугу старому знакомцу. – Говори, не стесняйся.
– Ты отца Паисия знаешь?
– Судебного старца? – переспросил тонник. – Знаком. А тебе он зачем?
– В рясофоры хочу поскорее, – схитрил Прошка. – А Паисий, говорят, в обители влиятелен зело.
Анемподист усмехнулся:
– Влиятелен, тут ты прав. Хорошо, при случае обязательно замолвлю словечко.
Инок отошел – высокий, белоголовый, истинный карел, ненавистник шведов. Прохор вспомнил вдруг, как Анемподист упоминал, что шведы вырезали всю его семью, сожгли дом. Где ж он жил-то? Кажется, где-то в лесах под Корелой.
После обедни послушники расположились в трапезной. Наскоро пообедав – стол был постный: крапивные щи да полба, – принялись со вниманием слушать согбенного седобородого схимонаха. Отец Пимен, так его звали. Надо признать, рассказывал монах интересно, все больше о святых мучениках – о чем же еще-то?
Потом – к вящему удовольствию Прохора – схимника сменил судебный старец Паисий. Явился он не один, со служкой, тащившим целый мешок книг, кои отец Паисий с благоговением истого книжника аккуратно разложил на столе.
– Грамотеи есть? – оглядев послушников, поинтересовался старец.
Из десятка человек откликнулось двое, и Паисий недовольно пожевал губами. Потом, правда, улыбнулся:
– Ин ладно, хоть узнаете Божьим соизволением книжицы. Вот это, – он поднял со стола небольшую книжку, – Псалтирь, в коем все псалмы имеются. Книжица сия библейская с языка греческого монасями-подвижниками Кириллом и Мефодием переведена. Важнейшая книжица, указует, как службы вести. А вот, – он взял в руки другую книгу, посолидней, потолще, с застежками тусклого серебра, – Часослов, ну, он для певчих больше, в нем и молитвы, и песнопения. А это вот Святцы – все святые там и их во славу Господа подвиги. А вот – Шестоднев, истолкования, ну, это еще вам знать рано…
Отец Паисий так бережно брал в руки книги, словно те были сделаны из хрупкого венецианского стекла, сразу было видно, что судебный старец знает толк в книжицах, и, наверное, не только в богослужебных. Книжник! Вот это было важно, вот это обязательно нужно было передать Иванке, и как можно скорее. Ведь зачем-то нужен был помощнику приказного разбойного дьяка этот немаленький монастырский чин. Судебный старец – должность великая, из одного названия ясно. Вот только – «старец»… Прошка едва сдерживал смех, глядя на далеко не старого еще монаха, осанистого, высокого и, видать, сильного. Если один на один схлестнуться, еще неизвестно, кто кого на кулачках уделает – Прохор старца или старец Прохора?!
Перекрестившись на киот, молотобоец отогнал греховные мысли и, придав лицу соответствующее ситуации постное выражение, обратился к отцу Паисию с каким-то глупым вопросом. Что спросил – потом и сам не помнил, кажется, что-то о первых святых-мучениках. А старец вопросу обрадовался, отвечал подробно и о первых святых рассказал – будто сам видел, как они мученическую смерть за веру Христовую принимали – и об императорах, царях римских не забыл: Нерона какого-то упомянул, Калигулу, Гелиогабала – имен таких Прошка в жизни своей и слыхом не слыхивал! С Митькой бы отцу Паисию поговорить – вот с кем одного поля ягоды.
Хорошо говорил старец, красиво, познавательно, интересно – так бы и слушал, не отрываясь. Однако все имеет конец – окончился и час просвещения. Отец Паисий ушел, на прощание благословив послушников, ну а те вознесли молитву да отправились обратно на задний двор – доколоть дровишки да сложить поленницы стогом. Стогом-то сложенная поленница и красива, и ветер ее не берет, и дрова лучше сохнут. Складывали не торопясь, на совесть, даже после вечерни еще пришли прибраться. Темнело, хоть и стояли ночи белые, а все ж уже не день. Разговорились. Прохор все про Паисия выспрашивал да – на всякий случай – про Анемподиста-тонника, мало ли кто где чего слышал. Про Паисия-то никто ничего особенного и не знал, а вот про тонника… Прохор ушам своим не поверил! Дескать, белявый монах про наряды какие-то говорил.
– Про наряды?! – вскинул глаза один из послушников, Василек Утри Сопли, совсем еще мальчик, дите безусое. – Ой, братцы, слыхал я, прости Господи, будто в обителях дальних такие монаси есть, что рыла себе бритвой скоблят поганым образом, а промеж собою как жена с женою живут! Рясы носят шелковые, все нарядами интересуются.
– Да-да, – подал голос другой послушник, длинный, несколько угрюмый парень, имени его Прохор не помнил. – И я слыхал, как белявый чернец про наряды выспрашивал. Тайно так, тихонько, да все по сторонам оглядывался. Меня не заметил, я за кучей навозной был. А говорил смешно, будто не русский.
– Так он и есть не русский, – качнул головой Прохор. – Карел. Будто он содомит? Ну уж, скажете тоже.
– А чего ж он тогда про наряды выспрашивал? Не, нечистое тут дело. Я с этим белявым в одной келье спать не лягу!
– И я не лягу!
– И я…
В общем, поговорили. Уж немного времени оставалось до всенощной чуть покемарить, Прохору только не до сна было. Проводил своих в братскую келью, сам выскользнул – будто бы по нужде – и к Варнаве-будильщику. Будильщик – это должность такая, не особо высокая, поутру всю братию будить. С Варнавой этим Прошка еще по прибытию уговорился, чтобы тот его в мир выпускал за малую – в «полпирога» – мзду. В общем-то, не особенно и трудно было из монастыря выйти, никто особо и не следил за послушниками –чего следить-то, коли люди сами, по доброй воле, от жизни мирской и соблазнов всех отреклися?
Оглянувшись, Прошка кивнул будильщику и, скользнув в калиточку, оказался за стенами монастыря. Позади остались ворота, сложенные из крепких бревен стены, мощные деревянные башни угрюмо зачернели за спиною. Богородичный монастырь – велика крепость, если надо – не пройдет враг, будет всей земле русской заступа, не только волею Богоматери Тихвинской, но и стенами неприступными, и тюфяками-пищалями-пушками.


скачать книгу I на страницу автора

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 [ 13 ] 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24
ВХОД
Логин:
Пароль:
регистрация
забыли пароль?
РЕКЛАМА

Корнев Павел - Черный полдень
Корнев Павел
Черный полдень


Шилова Юлия - Приглашение в рабство, или Требуются девушки для работы в Японии
Шилова Юлия
Приглашение в рабство, или Требуются девушки для работы в Японии


Шилова Юлия - Жить втроем, или Если любимый ушел к другому
Шилова Юлия
Жить втроем, или Если любимый ушел к другому


   
ВЫБОР ПОЛЬЗОВАТЕЛЯ

Copyright © 2006-2015 г.
Виртуальная библиотека. При использовании материалов - ссылка на сайт обязательна .....

LitRu - Электронная библиотека